Виктория Королева – Непокорная для палача (страница 3)

– Вы у меня семью отняли, со всем уважением, – рыкнула я зло.

Квазиморда ударила меня по голове расческой, несильно, унизительно.

– А сколько твой отец семей убил, а?! Дрянь! Сколько он жизней отнял?! Посмотри на меня! Кто, думаешь, мне так лицо разукрасил?! Твой отец! – выкрикнула она с остервенением.

– Разукрасил, значит, было за что, – прошипела я.

Увернулась от занесенной для удара руки. Но Квазиморда вцепилась в мои волосы и дернула к себе. Дима уже спешил на помощь старой падали. Хрен тебе! Схватила ее за руку и вцепилась зубами. Квазиморда вскрикнула, я толкнула ее к Диме и выбежала из спальни.

Белое платье длиной до колена не самая лучшая одежда для бега, как и туфельки на низком каблуке. Мне бы сейчас кеды и джинсы, но что есть, то есть.

Вчера я не успела осмотреться, запомнила только коридор, тоже белый, мать его. В этом доме вообще цвета другие есть? Впереди замаячила дверь. Испугалась, что запертая, но нет. Крутанула ручку, толкнула и оказалась в коридоре с чередой закрытых двойных дверей по бокам и столиками с фарфоровыми статуэтками. У них тут декор, мать его, а у меня от дома остались балки обугленные. Со зла смахнула ближайшую вазу и побежала дальше. Впереди показалась вчерашняя гостиная. Огромная. Свет лился из купольного стеклянного потолка наверху, у лестницы журчал фонтан с амуром. Мебель изящная, светлая и двери стеклянные, а за ними видно крыльцо и подъездную дорожку. За спиной грохотали шаги. Поскользнулась на мраморе и чуть не упала, удержалась, метнулась к дверям.

– Выйдешь наружу и следующую неделю будешь есть только хлеб и воду.

Я остановилась как вкопанная, пальцы, уже вцепившиеся в дверную ручку, заледенели. За шиворот словно льда насыпали, кожа пошла мурашками. Боялась повернуться. Вспомнилась вчерашняя ночь. Папа на коленях. Запах пороха.

Воображение живо нарисовало, что Романов стоит у меня за спиной с пистолетом и целиться в ноги. Боялась на него посмотреть, ждала выстрела в спину. Секунду, другую. Сердце в груди колотилось так сильно, что того и гляди выскочит, разобьет окно и убежит без меня.

– Нравится людей мучить? Вы с Квазимордой отличная пара, два садиста-маньяка, – выпалила на одном дыхании, и вся сжалась в ожидании расправы.

– Квазиморда, говоришь? – Голос раздался у меня за спиной так близко, что я почувствовала горячее дыхание Романова на шее.

Он положил мне руку на плечо и развернул к себе.

В жутких черных глазах горели веселые искорки, быстро сменившиеся яростной вспышкой. Он схватил меня за подбородок и вздернул.

– Ты забыла наш вчерашний разговор? – Романов повернулся к маячившему за его плечом Диме. – Принеси ремень из спальни Карины.

Глава 4

На перекошенном шрамом лице Квазиморды вспыхнуло торжество, она как раз подошла к нам, запыхавшись после бега.

Я едва глянула на нее, не могла отвести взгляд от холодных, черных глаз Романова. Он словно проникал мне в душу, и ему не нравилось то, что он там видел. Романов отпустил мой подбородок с таким презрением, что я подумала: сейчас достанет из кармана платок и вытрет пальцы, будто в чем-то испачкался.

Дима притопал обратно, сжимая в руке ремень. В его маленьких поросячьих глазках поблескивали огоньки, которые не сулили мне ничего хорошего.

– Ты оскорбила моего друга, пыталась бежать и проигнорировала мой приказ. Сколько ударов полагается за эти провинности, Маленький Инквизитор? – спросил Романов, взял у Димы ремень, зажал его между двумя руками и щелкнул.

– А сколько ударов полагается за убийство? – прошипела ему в лицо. Ярость и горечь от утраты вытеснили страх.

Романов нахмурился, сурово посмотрел на меня:

– Много, Карина, и твой отец получил их все сполна.

– Ты не судья! – Хотела броситься на него с кулаками, как вчерашней ночью. Бить по ненавистной роже, не думая о последствиях.

– Нет, Карина. Я вчера уже сказал тебе. Не судья. Я палач.

– И вчера ты убил невиновного человека. Лиля понятия не имела о делах отца. Она была хорошей. – От того, как по-детски и жалко это прозвучало, на глаза навернулись слезы. Но это было правдой. Отец отгородил Лилю от своих дел, ему хватило того, что случилось с мамой. Она была слишком молода, а я слишком выросла, когда отец на ней женился, чтобы Лиля заменила мне мать, но мы стали подругами. Настолько, насколько вообще могут подружиться двадцатидвухлетняя женщина, вошедшая в дом вдовца хозяйкой, и двенадцатилетний избалованный подросток.

Романов прикрыл веки, сжал челюсти:

– Карина, вернись в свою комнату, приведи себя в порядок и приходи в столовую, там поговорим. – Он указал сложенным пополам ремнем на распахнутые двери по правую руку от меня, из которых доносился аромат свежей выпечки. Сказал так, что поняла – ослушаться не посмею. Боевой запал схлынул вместе со слезами.

Сделала неуверенный шаг к коридору, ведшему обратно в мой каземат.

Квазиморда потянулась схватить меня за руку, но Романов на нее так глянул, что она попятилась.

Дима потопал за мной, но его Романов остановил легким движением руки.

Стоило удалиться, как за спиной раздался голос Романова. Я на цыпочках вернулась, прижалась к стене, так чтобы меня не было видно из гостиной, и прислушалась.

– Катя, она его дочь, а не он сам, – сказал Романов устало.

– Вот именно! Она его дочь! – взвизгнула Квазиморда.

– Ты не такая. Я понимаю, что это личное. Если думаешь, что не справишься, я найду кого-нибудь другого.

– Почему ты ее не убил? Почему не отправил всю их чертову семейку в ад? – Голос Квазиморды дрожал, того и гляди разревется.

Не удержалась, выглянула из-за угла. Осторожно, чтобы не заметили.

Квазиморда и правда плакала, а Романов стоял рядом, нахмурив густые черные брови. Рукава белой рубашки были закатаны до локтей, открывая мощные загорелые предплечья, ноги широко расставлены – и впрямь на пирата похож, старающегося удержаться на палубе во время шторма. На опасного, жуткого пирата.

– Я не убиваю детей и не собираюсь мстить дочери за проступки отца, – ровно проговорил он.

– Не убивай, Лысому подари, – проскрежетала Квазиморда.

Романов ее таким взглядом окинул, что у меня мурашки побежали. Папа рассказывал про этого Лысого, он делал с девушками что-то нехорошее, настолько, что отец, не скрывавший от меня ничего, умолчал о подробностях.

– Сделаю вид, что последних слов ты не говорила. Ты не хуже меня понимаешь, что теперь, когда Трофима нет, единственное безопасное место для девчонки – это мой дом. Ее узнают, стоит только на улице оказаться.

– Плевать! Это же она! Она! Маленький Инквизитор Трофима! Она была с ним, когда он… – завизжала Квазиморда.

– Карина! – крикнул Романов так, что стекла затрещали.

Заметил. Я бегом кинулась в спальню.

В спальне я кое-как разодрала патлы, собрала их в хвост и вернулась в гостиную. Там никого не было. Я с надеждой посмотрела на дверь, но вспомнила слова Романова.

Он прав, после смерти отца меня некому защитить, и, если выйду на улицу, меня убьют. Из-за того, что мой отец был тем, кем был. Хозяином этого города. Нет, не мэром. Он был хозяином. Правил этим чертовым городом так, что из его крепко сжатого кулака с веснушками и рыжими волосками на пальцах текла кровь.

Глава 5

Я не росла в вакууме. Отец не делал из меня тепличное растение. Мама была против, они жутко ругались с ним из-за того, что он иногда брал меня с собой, когда ехал улаживать дела. Так он это называл. Учил распознавать ложь, читать людей. Учил тому, что значит быть у власти, иногда мне делалось страшно, иногда интересно, но я впитывала все, как губка, хотела видеть, что он гордится своим Маленьким Инквизитором.

Понимала, почему все хотят меня убить. Нет, я не была наивным ребенком, не знавшим, чем оплачены его еда и кров. Отец никогда не скрывал от меня, как он удерживает власть. И Лиля знала, за кого выходила замуж. Но мы любили и принимали его таким, какой он был.

Единственное, чего я не понимала, почему до сих пор жива, почему Романов, вместо того чтобы убить меня вместе с семьей, привез к себе домой. Но я собиралась это выяснить. Проглотив гордость и слезы, я прошла в столовую.

Романов возвышался во главе стола как скала. Когда я вошла, он кивнул на стул рядом с собой.

Стоило взглянуть в его черные глаза, как по коже пробежал табун мурашек. Такому убить – как ногти подстричь. Власть окружала Романова невидимым коконом. Он был сильным, не только физически. Это была сила огромного хищника, расправившегося с самыми грозными врагами стаи. Перед ним хотелось обратить взгляд в пол, чтобы не обжечь сетчатку. Ремень лежал на столе перед ним, свернулся черной опасной змеей.

На меня он посмотрел как на грязную бездомную собачонку, которой все внутренности отбили сапогами и теперь она, жалкая, подыхала в канаве, тихо поскуливая.

Отец учил, что нельзя позволять врагу перехватывать инициативу. Конечно, Романов меня за врага не считал, какой из меня враг, мне только несколько дней назад дали право пить алкоголь и замуж выходить. Но я его считала. Вчера он стал моим врагом, я собралась с духом и выпалила:

– Зачем вы Лилю убили? Она вам ничего не сделала.

Романов промолчал. В столовую вошла горничная с подносом, невзрачная серая мышка в простой униформе. Передо мной поставила тарелку с овсянкой. По краю алела порезанная на четвертинки клубника. Перед Романовым омлет с беконом и кофейник.