Виктория Иванова – Заря и Северный ветер. Часть III (страница 23)
– В этой ситуации я просто… мои полномочия, – драматизировала Люба. – Это самое, мои полномочия всё. Окончены.
– Это грустно или весело?
– Это? Это печально.
– Всё, я устал, я ухожу, – подыграла им Ирина.
После готовки Андрей разложил в зале стол-книжку. От сервировки Ирину почти сразу оторвал телефонный звонок. При виде имени на экране она смущённо поджала губы и, сдерживая радость, мягким голосом ответила:
– Да?
– Кхм!.. Здравствуй, Ирина, – глухо отозвался Владимир.
– Привет, Володя… – Ирина вынула из пачки салфетку и мельком глянула на Любу, замершую с приборами в стойке дозорного суриката.
– Получил твоё поздравление. Я был рад. М-м… Я, наверно, не вовремя?
– Нет-нет! Мы ещё готовимся, скоро будем садиться за стол.
– Ты дома?
– Да. Ко мне приехали друзья. А ты? – Ирина загнула край салфетки.
– Я?.. Да… Скоро поеду домой, к семье.
– Здорово.
– Хотел перед отъездом поздравить тебя. Потом возможности не будет.
– Но ты же вернёшься?
– Вернусь.
– Позови его с нами на каток! – требовательно прошипела Люба. – Составит Андрею компанию.
Ирина свела брови к переносице и критически покосилась на неё.
– Позови! Скажи же, Андрей?!
Андрей поставил на стол вазу с фруктами и пожал плечами.
– Слушай, Володя… – нерешительно начала Ирина, указательным пальцем выглаживая бумажный угол. – Мы хотим сходить на каток. Числа третьего или четвёртого. Если ты вернёшься, может, пойдёшь с нами?
Владимир ответил не сразу. Он обдумывал её предложение.
– Если не можешь, ничего страшного…
– Нет! Нет. Я приеду. Да. Давай сходим. Я вспомню, что это такое.
– О, супер!
Скрываясь от всевидящего ока Любы, Ирина вышла на балкон. Слушая густой, тёплый голос Владимира и улыбаясь его словам, она теребила крылья самолётика, который незаметно сложила из салфетки. Они проговорили не меньше четверти часа. Когда озябшая Ирина вернулась в зал, стол был уже накрыт. Не отвечая на испытующий взгляд Любы, она бросила в её сторону самолётик и ушла переодеваться. Но Люба не собиралась отступать.
– Ну что? – нетерпеливо поинтересовалась она, когда Ирина достала из шкафа малахитовое бархатное платье.
– Что?
– Сама знаешь «что»!
– Он будет с нами. Если вернётся в город.
– И-и-и?
– Что и-и-и-и?
– Ты за меня придурка не держи. Что между вами?
– Ничего, – Ирина стянула с себя футболку с эмблемой «Вольмы», которую на день рождение ей прислала Люба.
– Не пудри мне мозги, Иринка. Ты слышала свой голос? Стоило ему нарисоваться и сразу – ми-ми-ми.
– Что, правда? – Ирина испуганно высунулась из горловины. – Я не заметила.
– Он тебе нравится.
– Ничего подобного! Да, мне нравится с ним общаться. Но как на мужчину я на него вообще не смотрю! – взбунтовалась Ирина.
Она лукавила. С недавнего времени ей стали сниться путанные и невозможно красивые сюжеты, в которых она чувствовала прикосновения и поцелуи Владимира.
– Нет! – воскликнула она. – Я ни о чём таком не думала!
И это была правда – она не фантазировала о них. К своим снам она относилась с лёгкой иронией, а фокусы собственного подсознанию объясняла банальным воздержанием. Ирина была молодой здоровой женщиной, а Владимир – единственным близким в её окружении мужчиной. Немудрено, что мозг, обрабатывая информацию и впечатления, рождал эти бессмысленные (но, откровенно признаться, жутко приятные) сны.
– Надеюсь, он пойдёт с нами, – нарочито беспечно изрекла Люба и сняла с плечиков свой атласный комбинезон. – Посмотрю хоть, что там за баклажан.
– Сама ты баклажан.
Праздничное застолье прошло за просмотром блогеров и игрой в интерактивные настолки. Люба урывками снимала происходящее, чтобы потом смонтировать ролик для «Пазлфейса». Когда до полуночи оставалось не больше двадцати минут, в Ирине неожиданно всколыхнулось какое-то ностальгическое чувство. Она посмотрела на телевизор, который не включала уже несколько лет. Раньше с бабушкой ей приходилось смотреть скучные новогодние концерты, а затем слушать обращение президента и загадывать под бой курантов желание. Она предложила вспомнить эту традицию, но неожиданно напоролась на гнев Любы.
– Без меня! – вспыхнула та. – Если хотите – пожалуйста, но я выйду из комнаты. Не хочу, чтобы у меня атрофировался мозг.
Ошеломлённая Ирина перевела взгляд на помрачневшего Андрея.
– Буся, не жести, – мягко, но с нажимом сказал он Любе.
– Я-не-хо-чу
– Можем не включать, – Ирина беспомощно обернулась к Андрею. – Я просто вспомнила. Это же традиция…
– Понимаешь, – начал было он, но запнулся, подыскивая правильные слова. – Люба придерживается оппозиционных взглядов.
– Мы не смотрим зомбоящик.
– Да и я не смотрю. Я не знала, что ты… ну,
– Не рассказывала, потому что ты аполитична. И хотя мне это не близко, я не собиралась тебе ничего навязывать. Но сейчас… мне от всего этого так тошно, что я отказываюсь быть терпимой.
Тишина, острая и ядовитая, вытеснила всё праздничное настроение. Воздух заискрил и затрещал от невидимого замыкания. Андрей вздохнул и попробовал разрядить атмосферу новым этапом игры.
– Это фиаско, братан…
Безуспешно. Люба проигнорировала его.
– Я давно стала замечать всё это. Ещё в колледже, когда папа заболел и его вышвырнули с работы, – её голос звучал тише, но по-прежнему оставался жёстким. – С чем он остался? С инвалидностью и пенсией в десять тысяч? А у него пятеро детей и жена. Ха-ха-ха, – неестественно изобразила она смех. – Чего не смеётесь? Не смешно? Не поняли? Это Россия! А я смотрю не только на свою семью. Про женщин, которым мы помогали, я даже говорить ничего не буду! Знаете, что я вижу каждую пятницу, когда иду с работы мимо магазина? Как пенсионеры копаются в просрочке на мусорке. Я смотрю на них и понимаю: это наше будущее. Папа был бы там же, если бы не братья и мама. Только мои этого не понимают. Все наши споры сводятся к манипуляции возрастом. Удобненько. Молодой – глупый. Сколько бы мне ни было лет, я для них вечный несмышлёныш, особенно для Наташки. А по мне, возраст – это сомнительное преимущество и вообще не показатель ума.
– Люба, она человек другого поколения, – деликатно заметил Андрей. – Не надо обижаться на сестру. И не надо ей ничего доказывать и объяснять. Ты её не переделаешь.
– У неё комплекс учительницы! Она одна всегда права, а вы все – говно! Сама живёт в пузыре, в котором субъектностью и не пахнет!
– Это её право.
– Да знаю я, что это её право. Но зачем она меня воспитывает? Я взрослый самостоятельный человек! Она нарочно извращает и высмеивает все мои слова, хотя ни на один логичный вопрос не может ответить. Повторяет одни и те же шаблоны и не слышит, что сама себе противоречит! Говорит чужими мыслями.
– Ты же умница и понимаешь это. Будь снисходительнее, будь мудрее.
– Вот мы были маленькие. Да? – Люба всем корпусом повернулась к Ирине. – Нас учили в школе, дома, рассказывали, что такое хорошо и что такое плохо. А потом мы повзрослели и поняли, что мир совсем другой: «хорошо» и «плохо» здесь поменялись местами. Простым смертным всучили веру в пятое-десятое, и они с ней носятся, ничего под носом своим не видят! И не хотят видеть. Как Наташа! Она говорит, что я инфантильная, а сама за всю свою жизнь ни разу не сходила на голосование. У неё одна отговорка: ой, за нас уже всё решено. И вот она с этой истиной сидит на горе Фудзияма и с высоты своего положения смотрит на людей, которые пытаются что-то изменить, как на детей в песочнице или дураков. А на деле у неё просто нет никакой гражданской позиции. Она, как и мама с папой, не хочет ни в чём разбираться и ничего решать. Им проще приспособиться к ненормальному, потому что другие называют его нормальным. И раз я с этим не соглашаюсь, они считают меня … поехавшей.
– Нет, Люба, – категорично отрезал Андрей. – Твоя семья любит тебя. Никто не считает тебя поехавшей. Они лишь иначе смотрят на мир.