Виктория Холт – Расколотая корона (страница 59)

— Мы давно не виделись, — сказал он. — Пусть же теперь между нами будет мир.

— Как пожелаете. Теперь вы, милорд, решаете, в каком настроении мы встречаемся.

— Мы должны выказывать друг другу дружелюбие, — сказал король. Он отвернулся. — Нас свело вместе горе.

Они стояли, глядя друг на друга, и тут память о Генрихе, их покойном сыне, показалась им обоим невыносимой.

Король опустил глаза, и она увидела печаль на его лице.

Он сказал:

— Алиенора, наш сын…

— Он мертв, — сказала она. — Мой прекрасный сын мертв.

— Мой сын тоже, Алиенора. Наш сын.

Она протянула руку, он взял ее, и внезапно, словно годы были сметены, они снова стали любовниками, какими были во времена рождения Генриха.

— Он был таким прекрасным мальчиком, — сказала она.

— Я никогда не видел никого красивее.

— Не могу поверить, что его больше нет.

— Сын мой, сын мой, — скорбел Генрих. — Он долго сражался против меня, но я всегда его любил.

Она могла бы сказать: «Если бы ты его любил, ты бы дал ему то, чего он хотел больше всего. Он просил земель для управления. Ты мог бы дать ему Нормандию… или Англию… что тебе больше по нраву. Но нет, ты должен был все держать в своих руках. Ты ничего не хотел отдавать». Но даже упрекая его, она знала, что должна быть справедлива. Как же он был прав, не дав власть этому прекрасному, но легкомысленному юноше.

— Мы любили его, мы оба, — сказала она. — Он был нашим сыном. Мы должны молиться за него, Генрих. Вместе мы должны молиться за него.

— Никто не понимает моего горя, — сказал он.

— Я понимаю его, потому что разделяю.

Они посмотрели друг на друга, и он поднес ее руку к губам и поцеловал.

Их горе действительно свело их вместе.

***

Но ненадолго. Они были врагами, прирожденными врагами. Оба знали, что узы должны ослабнуть. Они не могли вечно скорбеть по своему мертвому сыну. Генрих позволил ей приехать не для скорби. Она быстро это поняла. Он освободил ее из тюрьмы не потому, что хотел выказать ей уважение, не потому, что раскаялся в своей суровости к ней. Нет, у него был свой умысел, как и всегда у Генриха.

Он привез ее сюда по разным причинам, ни одна из которых не касалась ее удобства или благополучия.

Во-первых, она слышала от Ричарда, что об этом просил Санчо Наваррский, а он хотел быть в добрых отношениях с Наваррой. Но главная причина была в том, что смерть Генриха сделала необходимым передел королевского наследия, и ему требовалось ее согласие по определенным пунктам, в основном, конечно, по перераспределению Аквитании.

Она была вне себя от радости, когда в Вестминстер прибыл Ричард. Ее глаза засияли гордостью при виде этого высокого мужчины, похожего на героя.

Они обнялись, и глаза Ричарда засияли нежностью, редкой для него.

— О, мой возлюбленный сын! — воскликнула Алиенора. — Как долги были эти годы!

— Я постоянно о вас думал, — сказал ей Ричард, и, поскольку она хорошо знала своего сына, она ему поверила. Ее дорогой, смелый, честный Ричард, который не лицемерил, как остальные в ее семье. Ричард, на которого она могла положиться; чья любовь и доверие к ней были равны ее любви и доверию к нему.

— Мы должны поговорить наедине, — прошептала она ему.

— Я это устрою, — ответил он.

Он пришел в ее спальню, и она снова почувствовала себя молодой, как в те времена, когда он был еще ребенком, и она любила его так нежно и больше других своих детей, как и по сей день.

— Ты знаешь, зачем твой отец привез меня сюда?

Он кивнул.

— Он хочет отнять у меня Аквитанию и отдать ее Иоанну.

— Ты теперь наследник английского престола, Ричард, — Англии, Нормандии и Анжу.

— Он ничего не говорил о том, чтобы сделать меня своим наследником.

— В этом нет нужды. Ты теперь старший и законный наследник. Даже он не может пойти против закона.

— Он способен на все.

— Но не на это. Этого никогда не допустят. Это ввергнет страну в войну.

— Он не чурается войны.

— Ты не знаешь его. Он всегда ненавидел войну. Он ненавидит тратить деньги, которых она требует. Разве ты не видел, что если есть шанс избежать войны, он его использует? Он любит побеждать обманом и хитростью. Он делал это снова и снова. Вот это, сын мой, и называется быть великим королем.

— Я бы никогда до такого не опустился. Я бы победил мечом.

— Ты прирожденный воин, Ричард. Человек чести. Не найти другого, столь не похожего на твоего отца. Возможно, именно поэтому я тебя и люблю.

— А что ты о нем думаешь? Он постарел, верно?

— Да, он постарел. Но я помню его молодым… почти мальчиком, когда вышла за него… ему не было и двадцати. Он никогда не был так красив, как ты, Генрих и Джеффри… и даже Иоанн.

— Своей красотой мы обязаны вам, матушка.

— Верно. Хотя твоего деда, анжуйца, считали одним из красивейших людей его времени. Жоффруа Красивый — так его звали. — Она задумчиво улыбнулась. — Я хорошо его знала… одно время даже очень хорошо. Человек большого обаяния и красоты, но невеликой силы. Не то что его сын. Но во что превратился твой отец теперь? В старика… в тучного старика. Он всегда был склонен к полноте. Потому-то и ел стоя, да так, словно делал это по необходимости, а не ради удовольствия. Конечно, в молодости его неуемная энергия сдерживала дородность, но рано или поздно она должна была взять свое. Я замечаю, теперь он при ходьбе нередко опирается на палку.

— Его лягнула одна из лошадей, и теперь вросший ноготь на пальце ноги время от времени причиняет ему боль.

— Бедный старик! — насмешливо бросила Алиенора. — Следовало бы ему лучше о себе заботиться. Он ни минуты не сидит на месте. Нельзя долго быть рядом с ним и не ощущать этого неистового стремления что-то делать. В этом он не изменился. И как же он неопрятен! Его одежда — просто позор.

— Он никогда о ней не заботился. «Я — король, — говорит он, — и все это знают. Никто не станет бояться меня сильнее оттого, что на мне плащ из бархата и горностая».

— В дни его любви к Томасу Бекету, когда Томас был его канцлером и они повсюду ходили вместе, можно было подумать, что Томас — король, а он — его слуга.

— И все же Томас умер, а он живет и теперь заявляет, что Томас любит его даже больше, чем в юности, и приглядывает за ним с Небес.

— Это на него похоже, — сказала Алиенора не без нотки восхищения. — Он все обратит себе на пользу. Но мы зря тратим время на разговоры о нем. Мы оба слишком хорошо его знаем, и это хорошо, ибо мы понимаем, с кем имеем дело. Что с Аквитанией, Ричард?

— Я никогда ее не отдам.

— У тебя там были неспокойные времена.

— Но я навел там порядок. Они считают меня суровым и жестоким, но справедливым. Я никогда не убивал и не калечил ради потехи. Я подвергал их ужасным карам, но те всегда были заслуженны.

Она кивнула.

— Во времена моих предков и в мое собственное правление жизнь в Аквитании была счастливой. Мы были народом, преданным поэзии и песням.

— Поэзия и песни немало способствовали разжиганию смуты в народе. Ты знаешь, что Бертран де Борн дал Генриху возможность выступить против меня.

— Я знаю. Они любили меня. Они бы никогда не причинили мне вреда. Почему они не могли принять моего сына, того, кого я выбрала своим преемником?

— Они никогда по-настоящему не верили, что я на вашей стороне. Они ненавидят моего отца и видят во мне его сына, а не вашего. Но я завоевал свое место мечом и сохраню его. Я лучше буду герцогом Аквитанским, чем королем Англии. Я никогда не отдам Аквитанию Иоанну.

— Он сделал Иоанна своим любимцем. Это безрассудно с его стороны. Думаешь, Иоанн будет любить его больше, чем вы все?

— Не знаю. В одном Иоанн на него похож. У него такой же буйный нрав.

— Это мало говорит в его пользу. Генриху следовало бы научиться сдерживать свой. Интересно, унаследовал ли он и его похоть?

— Говорят, что да.