Виктория Холт – Расколотая корона (страница 5)

Со своим обычным мастерством он в короткий срок заставил этих бретонцев понять, кто их хозяин. Его сын Джеффри был еще слишком юн, чтобы взять на себя роль правителя, но его отец будет держать землю для него, пока тот не достигнет совершеннолетия.

Преподав этот урок, он был готов ко всему, что могло случиться. Он всерьез подумывал об Ирландии. Вот оно, решение. Он не будет сидеть в одном из своих замков, ожидая отлучения; он перейдет к действиям и приумножит свои владения, став таким образом могущественнее, чем когда-либо.

Именно в то время, когда он улаживал дела в Бретани, он получил послание от графа Гумберта Морьенского, который спрашивал, не примет ли его король, ибо у него есть предложение.

Зная, что граф Гумберт — вдовец с двумя дочерьми, Генрих догадывался о сути его дела, и, прикинув, какими владениями располагает граф, остался доволен.

Он принял его с почетом и попросил изложить причину визита.

— Как вам известно, милорд король, — сказал Гумберт, — у меня нет сына, но есть две дочери, и для меня было бы великой честью, если бы вы приняли старшую в невесты вашему младшему сыну.

Генрих сделал вид, что удивлен. На самом деле это было далеко не так. Он уже всерьез размышлял о том, что Гумберт мог бы принести в семью. Это было очень важно. Его дочери, Матильда и Элеонора, были обе удачно пристроены: Матильда — за герцога Саксонского, Элеонора — за короля Кастилии; что до Иоанны, она была еще дитя, всего шести лет от роду; а с дочерьми проблем было мало. Их обычно удавалось выгодно выдать замуж. С сыновьями было не всегда так просто, ибо их отец должен был обеспечить их землями. Генрих Молодой станет королем Англии — он уже коронован — и как король Англии получит Нормандию и Анжу; Ричарду достанется Аквитания, а для Джеффри он обеспечил Бретань. Но что же с малышом Иоанном? Его наследство всегда было источником беспокойства. Когда тот родился, Генрих взглянул на его личико и подумал: «Еще один сын, какую землю я ему дам?» Тогда-то он и прозвал его Жаном Безземельным, и прозвище прижилось. Его часто звали Иоанн Безземельный.

И вот представилась возможность наделить его собственными владениями. За шанс выдать дочь за сына короля Англии — пусть даже у этого сына было трое старших братьев, а значит, можно сказать, никаких шансов на престол, — какой-то граф Морьенский будет готов отдать немало.

Он сощурился и изучающе посмотрел на графа.

— Что ж, милорд граф, — сказал он, — я полагаю, ваша дочь — дитя миловидное и доброго здоровья, и я был бы рад принять ее в свою семью, но я должен позаботиться о благе моего сына. Какое приданое она принесет?

— Ради такого брака, — ответил граф, — я готов буду пожаловать большую часть моих земель. У меня, как вы знаете, милорд, есть еще младшая дочь, и для нее я должен оставить малую толику моих владений, но поскольку она не может надеяться на столь блистательный брак, как ее сестра, ей, естественно, придется довольствоваться куда меньшей долей.

— Есть графство Белле, — сказал Генрих. — И долина Новалеза.

— И Россильон-ан-Бюже, милорд. Экс, Аспремон, Роккетта, Монмажур… — Граф продолжал загибать пальцы.

Король сидел, кивая.

— И, я полагаю, вы имеете притязания на Гренобль.

— Имею, милорд, и они тоже перейдут к моей старшей дочери.

— Предложение кажется весьма справедливым, — сказал король.

— Я бы просил, чтобы жених принес в мою семью пять тысяч фунтов, — добавил граф.

Пять тысяч фунтов! За столько земель! Это была выгодная сделка, и глаза Генриха сверкнули при мысли о землях, которые войдут в семью после брака Иоанна с дочерью Гумберта Морьенского.

— Разумеется, ваш сын еще совсем дитя, — продолжал граф.

— Почти шесть лет, — согласился король, — но умен не по годам, и нет причин, почему бы нам их не обручить. В постель мы их пока не уложим, но им будет полезно знать, что мы о них думаем.

Сделка состоялась.

Иоанн больше не будет Безземельным.

Именно такие торги радовали короля и заставляли его забыть о сгущающейся буре из-за смерти Бекета.

Пока он поздравлял себя с этим союзом, в замок принесли тревожные вести. Два папских легата уже пересекли границу Франции и направлялись к королю Англии с посланием от Папы.

Генрих прекрасно понимал, что будет в этом послании. Его шпионы донесли, что Папа желает, чтобы он явил свое смирение, что, конечно же, означало понести некую епитимью за свою долю вины в убийстве Бекета. Сделать это значило бы публично признать свою вину, а на это он не был готов.

Он должен немедленно отбыть в Англию, прежде чем папские легаты смогут его настигнуть. Там он отдаст приказ, чтобы любого гонца от Папы, ступившего на английскую землю, немедленно хватали как шпиона.

Затем он займется планами похода на Ирландию. Завоевание этой страны не завершить за несколько недель. Это, без сомнения, будет длительная кампания, и пока он занят таким предприятием, от него вряд ли можно ожидать, что он будет думать о других делах. Чем больше времени пройдет между убийством и расплатой, тем лучше.

Итак… в Англию.

***

Первым делом он навестил Розамунду, которая теперь разместилась в королевских покоях в Вестминстере. Как и всегда, ее красота поразила его, и он дивился, как и не переставал дивиться, тому, что мог любить ее так долго. Годы придали ее прелести безмятежность; и он подумал, насколько она привлекательнее, чем была бы более умная и честолюбивая женщина. Разумеется, он сравнивал ее с Алиенорой.

Она была рада его видеть, и первый день и ночь прошли в обоюдном восторге.

Она рассказала ему о страхах, которые терзали ее, пока его не было. Он в ответ заверил ее, что в военной стратегии он всегда на шаг впереди своих врагов; и что он никогда не забывал о ней, и радость его от возвращения в Англию была связана с тем, что он найдет ее здесь.

Они говорили о своих мальчиках, которые уже подрастали. Юный Уильям скоро достигнет возраста, когда сможет явиться ко двору.

— Не бойся, — сказал Генрих, — мальчики будут мне как законные сыновья, ибо, Розамунда, в моих глазах ты и есть моя жена.

— Но не в глазах Бога и государства, милорд.

— Что с того, если ты такова в моих глазах? Я скажу тебе кое-что, о чем в последнее время думаю. Я не люблю королеву, как и она меня. Почему бы мне не избавиться от нее?

— Как же? — спросила Розамунда с ноткой страха в голосе.

— Почему бы мне не развестись с ней?

— Этого никогда не позволят.

Он был изумлен. Она редко допускала, что что-то из того, чего он желал, может быть невозможным.

— Если бы я этого захотел, так бы и было, — сказал он с легким нетерпением.

— Но есть Молодой Король и его братья.

— Это не их дело. Их положение не изменится.

— На каком основании милорду дадут развод? Если по причине кровного родства, то разве Молодой Король и его братья не станут незаконнорожденными?

Король вздохнул.

— Это так, — уступил он. — Если по причине прелюбодеяния, то это не затронет моих сыновей. Клянусь очами Божьими, сомневаюсь, что мне будет трудно доказать что-либо против нее. Людовик мог бы развестись с ней за прелюбодеяние. Она сделала любовниками собственного дядю и сарацина. Любая женщина, способная на такое…

Но мужчине, лежащему в постели с любовницей, обвинять жену в прелюбодеянии было в некоторой степени смехотворно. Более того, развод на таких основаниях означал бы, что ни одна из сторон не сможет вступить в новый брак. Так что было ясно, что король говорил не всерьез, заявляя, что разведется с королевой.

Розамунда была встревожена. Она полагала, что в жизни любой женщины в ее положении должен наступить момент, когда она спросит себя, каково ее будущее. Розамунду не заботило ее материальное будущее. Она знала, что король, даже если перестанет ее любить, всегда обеспечит ее и их сыновей. Не это ее беспокоило.

Как и все, Розамунда содрогнулась от известия об убийстве Бекета. Она знала, как тесно король был связан с этим человеком. Сколько раз он приходил к ней — расстроенный, гневный, печальный — и все из-за Томаса Бекета. Он часто говорил с ней, словно с самим собой… он мог подолгу рассуждать то о великой дружбе, что их связывала, то о сотне способов, которыми Томас донимал его. Однажды он сказал: «Не будет мне покоя, пока Томас Бекет — архиепископ Кентерберийский. Видит Бог, я бы избавился от этого человека».

Когда она услышала, что Томаса убили, эти слова не выходили у нее из головы. И она все время видела Генриха в те моменты, когда он давал волю своему гневу на архиепископа. Тогда он пугал ее силой своей ярости, и лишь ее любящая забота удерживала его от полного срыва. Она успокаивала его в такие минуты, соглашаясь с ним, выказывая сочувствие, давая понять, что, что бы он ни говорил, что бы ни делал, она считает его правым.

И вот теперь… Бекет.

Она не могла перестать думать о нем. Она слышала, что творилось в соборе после его смерти. Как паломники уже стекались к этому месту — больные, увечные. Они верили, что, поцеловав камни, на которые пролилась его кровь, они обретут благословение и, возможно, исцеление от своих грехов.

Впервые она не могла сказать ни себе, ни королю: «Ты поступил правильно».

Между ними встал Томас Бекет.

Он почувствовал в ней перемену. Это его раздражало, возводило между ними стену. Она улыбалась, была так же любезна и нежна, как всегда; он был так же пылок; но что-то в их отношениях изменилось, и они оба это понимали.