Виктория Холт – Расколотая корона (страница 3)

Она сказала ему: «Генрих, сын мой, твой отец сделал тебя королем. Уверена, он сделал это лишь назло Томасу Бекету. Он знает, что этот старик будет вне себя от ярости, что не он тебя короновал. Он еще пожалеет об этом, но его сожаления станут твоим благом. Раз уж он сделал тебя королем, пусть не удивляется, если ты будешь вести себя по-королевски». И она громко рассмеялась при этой мысли; и с тех пор он возмущался скупостью отца; из-за слов матери он невзлюбил отца еще больше, чем прежде. Мать всегда указывала им на все недостатки отца; и единственным, кто ее не слушал, был бастард Джеффри. Он боготворил короля; и когда отец приходил в детскую, он пытался привлечь его внимание, что ему неизменно удавалось, ибо король всегда выслушивал, чему научился бастард Джеффри, и одобрительно кивал.

Теперь Генрих Молодой полагал, что отец делал это назло их матери. С возрастом так много становилось понятнее.

— Ваш отец будет использовать вас всех, как пешек в шахматной игре, — говорила их мать. — Посмотрите, как он женил вас без вашего согласия!

Это была правда. У Генриха Молодого была жена, Маргарита, дочь короля Франции. В то время она была в Аквитании с его матерью, которая воспитывала ее до тех пор, пока та не должна была приехать к нему и разделить его ложе, кров и корону. Сама она еще не была коронована, и король Франции был очень этим разгневан, но его отец обещал, что это произойдет, и когда это случится, он полагал, их супружеская жизнь начнется.

У него было так мало возможностей проявить свою королевскую власть, что, когда такой случай представлялся, он был полон решимости им воспользоваться. Так он и поступил совсем недавно, когда к нему приехал Томас Бекет.

Он отказался принять старика. Ему было немного не по себе от этого, но он убедил себя, что иначе поступить не мог. К нему прибыл Роджер, архиепископ Йоркский, и сообщил, что архиепископ Кентерберийский уже в пути.

Генрих Молодой был рад это слышать, ибо питал большую привязанность к своему старому учителю. Много лет назад, до изгнания Томаса, они с юной Маргаритой были отданы ему на попечение. Он был строг, и им приходилось проводить долгие часы на коленях. Маргарита жаловалась, что у нее болят колени от молитв, но они любили его, несмотря на строгость и суровые наставления, которые он им давал, ибо в его натуре была и веселая сторона, и она внезапно прорывалась наружу, и тогда они все вместе предавались веселью.

Он помнил тот день, когда им сказали, что Томас Бекет больше не будет их учить, потому что он поссорился с королем и бежал во Францию.

Это было давно. Маргарита разрыдалась, а Генрих чуть не последовал ее примеру. И ни один другой учитель не был таким, как он.

Но Роджер Йоркский презрительно отозвался о Томасе Бекете.

— Милорд король, — сказал он, — вы не можете принять этого человека. Если бы он добился своего, вы бы никогда не были коронованы.

— Это еще почему? — потребовал он ответа со своей новой надменностью.

— Потому что архиепископ Кентерберийский не считал, что вас следует короновать. Это человек, который думает, что знает все лучше всех.

— Это потому, что не он проводил церемонию.

— Возможно, это и имело какое-то значение, но он выразил свое неодобрение и грозится отлучить от церкви всех, кто принимал в ней участие.

— Это дерзость, — вскричал Генрих, ибо он был очень чувствителен ко всему, что касалось его гордости за свой новый сан.

— Он дерзкий человек. Если вы его примете, он будет вас поучать. Он скажет вам отказаться от короны.

— Я велю ему убираться.

— Лучше велите ему не приходить. Милорд король, если позволите мне высказать мнение, ради достоинства вашей короны вы не можете принять человека, чья цель — отнять ее у вас.

— И впрямь не могу.

— Тогда вам следует предупредить его, что вы его не примете.

— Так и поступлю, — заявил Генрих и тут же выполнил свое обещание, но почти сразу пожалел об этом. Отказать старому учителю казалось таким неблагодарным.

Но Роджер Йоркский был прав. Теперь, став королем, он не мог сносить никаких унижений.

Мысли его обратились к великолепию коронации, когда во время торжественной церемонии на его голову возложили корону, а позже, на пиру, ему прислуживал его отец-король.

Все смотрели с изумлением на такое зрелище. Сама мысль о том, что король — и какой король! — склонился перед собственным юным сыном, казалась немыслимой.

Один из них сказал ему после:

— Какое зрелище! Сам король преклонил перед вами колено!

— А почему бы сыну графа не преклонить колено перед сыном короля? — парировал Генрих.

И эту фразу стали повторять, ведь и впрямь было правдой, что Генрих Молодой — сын короля Англии, а король Англии — всего лишь сын графа Анжуйского.

С тех пор он остро ощущал свой титул, и с каждым днем его обида росла.

Шесть месяцев король — а обращаются с ним все еще как с ребенком! Так не пойдет. Он поговорит с отцом. Так он думал сейчас. Но все будет иначе, когда он предстанет перед ним. Тогда он испугается, как пугались все, будь то принц или раб, — испугается, что опасный багровый румянец зальет лицо отца, белки глаз нальются кровью, а ужасный гнев взовьется, подобно рычащему льву, готовому растерзать всякого, кто встанет на его пути.

«В один из таких дней припадок ярости его и доконает». Это был голос его матери — тихий, насмешливый, заронявший ему в голову мысли, которые иначе там бы и не появились.

Гонцы в замке. Их прибытие всегда его волновало. Какие вести они принесли? Послание от отца? Должен ли он присоединиться к нему в Нормандии или где бы он там ни был? Должен ли он возглавить отряд солдат? Дадут ли ему наконец собственные земли и замки?

— Милорд, — сказал один из его рыцарей, — прибыл гонец из Кентербери.

— Из Кентербери? Но мой отец за морем.

— Он не от вашего отца, милорд.

— Из Кентербери! От архиепископа! Но я не стану видеться с архиепископом. Я сказал, что не приму тех, кто мне неугоден.

— Милорд, у него скорбные вести.

— Тогда веди его ко мне.

Вошел гонец. Он низко поклонился.

— Милорд, сегодня я принес вам печальные вести. Архиепископ Кентерберийский убит в своем соборе.

— Убит! — вскричал Генрих. — Как это случилось?

— Его убили четверо рыцарей вашего отца.

— Убили… в соборе! — Глаза юноши затуманились. Не может быть. И все же он мог бы догадаться. Томас поссорился с его отцом, а король никому не позволял делать это безнаказанно.

— Расскажи мне все в подробностях, — приказал он.

И гонец поведал ему всю историю.

Генрих ушел в свою опочивальню. Он не мог изгнать из мыслей ужасную картину, нарисованную словами гонца. Томас Бекет, лежащий на каменных плитах собора в луже крови.

«Я отказался принять его, — сказал он себе, — но я не желал, чтобы такое случилось. О Боже, как я благодарен, что не причастен к этому».

Затем он вспомнил былые дни, когда Томас принял его в свой дом и уделял особое внимание сыну короля. Архиепископ рассказывал ему истории об отце, о том, как они были большими друзьями и вместе странствовали по стране, еще до того, как он стал архиепископом, а был лишь канцлером короля. Приятные, веселые истории, показывавшие короля в ином свете. По тому, как Томас говорил о Генрихе, было ясно, что он его любил. Он так же ясно ощущал любовь Томаса, как и ненависть матери. И все же его отец убил Томаса.

О да, убил. Генрих Молодой знал, что все так думают, даже если не смеют сказать вслух. Удары нанесли четверо рыцарей, но весь мир будет знать, по чьему приказу.

«Это ему припомнят, — размышлял он. — Из-за этого народ отвернется от него. И к кому они обратятся? Разумеется, к тому, кого он сам короновал их королем».

***

Алиенора, королева Англии, была счастлива находиться в своем любимом городе Пуатье. Это была земля, которую она любила, — земля ласковых ветров, теплого солнца и песен. Именно здесь были дома Суды любви; их невозможно было пересадить в более холодный климат Англии, к народу, которому не хватало терпения для законов рыцарства и грез об идеальной любви. Король той страны был под стать народу, которым правил, с презрением думала Алиенора, — похотливый, лишенный воображения, видящий нечто упадническое в том, чтобы лежать на солнце и слагать прекрасные стихи в честь влюбленных.

Здесь было ее место, и она больше никогда не хотела видеть Англию. Она могла бы сказать себе, что и Генриха видеть не хочет, но это было неправдой. Он будоражил ее, как никто другой; он затрагивал самые глубины ее души; она никогда не могла быть по-настоящему отстраненной от него. Когда-то она неистово его любила, и теперь так же неистово ненавидела.

Часто в своих садах она думала о Генрихе, пока красивые трубадуры перебирали струны лютен и взирали на нее с любовью и томлением, которые не могли не быть притворными, ибо ей было почти пятьдесят, и хотя она была и оставалась женщиной исключительной красоты, ее полная приключений жизнь оставила на ней свой след. Она вспоминала те ранние дни, когда они страстно любили друг друга, и она развелась с Людовиком, королем Франции, чтобы выйти за него. Он желал этого союза не меньше ее, но, возможно, лишь потому, что она могла принести ему Аквитанию, а он был ненасытен до земель. Иногда ей казалось, что он мечтает завоевать весь мир. И все же, если Аквитания и была главной приманкой, он это скрыл, и первые годы их брака, должно быть, принесли ему то же удовлетворение, что и ей. Сильное плотское влечение между ними было — в этом не было сомнений; но он, похотливый король, всю жизнь бравший то, что хотел, и тогда, когда хотел, вскоре стал ей изменять. Теперь она могла смеяться над своей яростью, когда обнаружила измену благодаря маленькому бастарду Джеффри, которого он привел в ее детские.