Виктория Холт – Принцесса Целльская (страница 2)

— Тут не до смеха, когда горожане осуждают, — напомнил им Кристиан Людвиг. — Почему бы вам двоим не найти себе по хорошей любовнице и не остепениться?

— У нас один вкус на двоих, — ответил Георг Вильгельм. — Это любовь к разнообразию.

Кристиан Людвиг вздохнул.

— Это понятно. Но постоянная любовница здесь никого бы не возмутила, а за разнообразием отправляйтесь за границу.

— За границу, — эхом отозвался Георг Вильгельм. — Признаюсь, эта перспектива меня радует. За границу… где женщины в высшей степени элегантны. Француженки! Итальянки! Они куда изящнее наших немок. Да, я был бы очень рад найти среди них одну-двух подруг.

— Я женюсь, — сообщил им Кристиан Людвиг. — Меня принуждают. Говорят, пора нам обзавестись наследником. Так что вы двое свободны. Завидую я вам.

— Дорогой брат, это благородно с твоей стороны — взвалить на себя такое бремя, — сказал Георг Вильгельм.

— Я старший. Это мой долг, — скорбно ответил Кристиан Людвиг.

— Надеюсь, брат, — вставил Эрнст Август, — невеста будет миловидной.

— Женщина добродетельная и хорошего происхождения. Достойная войти в нашу семью. Мы остановились на Доротее Гольштейн-Глюксбургской.

— Удачи, брат! Пусть у тебя родится много сыновей и несколько дочерей.

— Спасибо. Я исполню свой долг.

— Мы будем молиться за тебя, — сказал Георг Вильгельм.

— И, — продолжил Кристиан Людвиг, — раз уж я женюсь, а вы, похоже, жить не можете без разнообразных приключений, пожалуй, вам стоит искать их за пределами наших владений. Тебе и твоему брату следует немного попутешествовать.

— Отличный план. Почему бы нам не поехать вместе?

— Именно этого я и хотел. Стройте планы. Ищите приключений — сколь угодно диких, — но в родных землях ведите себя пристойно.

Глаза Эрнста Августа засияли от предвкушения. Мало что могло привлечь его больше, чем поездка за границу в компании красивого и разностороннего брата.

После свадьбы Кристиана Людвига братья отправились в путь на юг, в Италию, пока не добрались до Венеции; и этот прекрасный город так очаровал их, что они решили задержаться там на некоторое время.

Они сняли дом на Гранд-канале, и венецианское общество приняло их: двух молодых немецких принцев, чьи манеры поначалу казались грубоватыми, но постепенно изменились под влиянием того, что венецианцы называли цивилизованным миром. Красота города — особенно ночного — заворожила мужчин; Венеция в ту пору была в зените славы — один из самых веселых городов Европы: богатый, элегантный, артистичный, цивилизованный. Молодые немцы всегда любили музыку, и здесь они смогли сполна насладиться этим увлечением.

— Кто станет жить в Целле, — вопрошал Георг Вильгельм, — когда можно жить в Венеции?

И, как всегда, Эрнст Август с ним соглашался.

После череды любовных интрижек Георг Вильгельм вступил в более постоянную связь с молодой венецианкой, синьорой Букколини — красавицей, чей чувственный нрав был под стать его собственному. Они поселились вместе, и Эрнст Август — всегда покладистый — съехал из дома брата и завел собственное хозяйство. Но если Георг Вильгельм жил с одной любовницей, Эрнст Август не смог найти ту, что удовлетворила бы его полностью, а потому у него их было множество.

Это была приятная жизнь, и братья не желали ничего лучшего. Они наслаждались удачей, выпавшей им как младшим сыновьям, лишь изредка отрываясь от удовольствий, чтобы пожалеть бедного Кристиана Людвига, который, будучи старшим, вынужден был нести бремя управления поместьями.

Иной раз они говорили о Целле и смеялись — смехом самодовольства, — вспоминая монастырский уклад жизни в замке и беднягу Кристиана Людвига, восседающего во главе стола в главном зале ровно в девять утра и в четыре пополудни. До них доходили слухи, что он много пьет — говорили, это его единственный порок. Значит, надо полагать, он не тратил много времени за пределами брачного ложа. Бедный Кристиан Людвиг! Какой печальный долг — быть обязанным произвести наследника!

— Скоро, — говорил Георг Вильгельм, — мы должны получить вести о рождении племянника.

Но вестей не было; да и нелегко было помнить о скучном Целле в блистательной Венеции.

Синьора Букколини забеременела, и это вызвало большой интерес; особенно когда в положенный срок родился сын. Это был очаровательный ребенок, унаследовавший красоту матери, и быть отцом оказалось забавно.

Как только любовница оправилась, Георг Вильгельм дал бал в честь этого события — бал-маскарад, полный веселья и легкомыслия; каналы расцветили украшенные цветами и лентами гондолы гостей, а кульминацией стало снятие масок в полночь на площади Святого Марка.

Это был ослепительный бал — но лишь один из многих в этом веселом городе, и братья уже начинали считать Венецию своим домом. Они стали хорошо говорить на языке, действовать и думать как венецианцы. Правда, синьора Букколини становилась чересчур собственницей. Похоже, она полагала, что, родив маленького Лукаса, вправе требовать абсолютной верности, но в натуре Георга Вильгельма едва ли было на это согласиться. Случались страстные ссоры и еще более страстные примирения, так и проходили дни.

Но этот приятный образ жизни не мог длиться вечно. Хотя братья, казалось, забыли об этом, они принадлежали Брауншвейг-Люнебургу, и именно из этих далеких владений поступали деньги, позволявшие им вести сибаритское существование; и однажды, когда Георг Вильгельм сидел на террасе своего палаццо, к нему вышел слуга и сообщил, что прибыл гонец с письмом.

Георг Вильгельм смотрел на дома напротив; он замечал синеву неба, красивую женщину, помахавшую ему рукой из проплывающей мимо гондолы, и вдруг почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок, ибо знал, откуда прибыл гонец, еще до того, как задал вопрос.

— Мой господин примет его? — спросил слуга.

— Погодя, — ответил он. — Сначала накорми его.

Ему хотелось лишь выиграть несколько мгновений, чтобы насладиться этим солнечным светом, этой веселой, чарующей сценой; еще хоть миг обманывать себя, веря, что гонец прибыл не из Целле, что письмо не от брата и в нем нет требования немедленно вернуться. Вместо этого он, быть может, привез весть о рождении сына у Кристиана Людвига и заверения, что Георг Вильгельм может вечно жить в этом раю.

Конечно, надежды были напрасны. Что давала отсрочка? Какой толк смотреть на широкую гладь воды, в сторону Риальто? Он знал, что рано или поздно придется уехать.

Гонец уже стоял перед ним.

— Ты из Целле? — без нужды спросил Георг Вильгельм.

— От его высочества герцога Кристиана Людвига. И его прямая воля — вручить это письмо только вам лично в руки, милорд.

Спасения не было. Георг Вильгельм вздохнул и взял послание.

Всё оказалось даже хуже, чем он опасался.

Что он делает в Венеции? Разве он не понимает, что у него есть долг перед родиной? Народ волнуется. Совет шлет ультиматум. Либо он немедленно возвращается, либо ему урежут содержание. Были новости и пострашнее. Доротея оказалась бесплодной, Георг Вильгельм — второй по старшинству, и его долг не только вернуться без промедления, но и подумать о женитьбе, ибо наследника нужно добыть любой ценой, и раз Кристиан Людвиг с Доротеей не могут, это должны сделать Георг Вильгельм и его невеста.

— Женитьба! — простонал Георг Вильгельм. — Кто бы мог подумать, что такой злой рок когда-нибудь настигнет меня?

Долго сидел он, безучастно держа письмо в руке и глядя на канал, но на сей раз он не видел красот любимого города; перед его взором вставал замок Целле. Проповеди и молитвы каждый день; он слышал звук трубы с башни. «К столу! Кто не придет — останется голодным!» Какое варварство.

Он перечитал письмо. Неужели нет выхода? Он его не видел.

Он спустился к каналу и подал знак лодочнику. Нужно ехать к Эрнсту Августу и сказать, что дням удовольствий пришел конец. Им обоим надо без промедления собираться в Германию.

С Ла Букколини возникли трудности.

— И ты бросишь меня одну растить ребенка? Как он будет жить сообразно своему званию?

Ему удалось успокоить ее подарками и обещаниями, но отпускала она его неохотно.

Откуда ей было знать, сдержит ли он слово?

Он клялся, что сдержит; он скрыл от нее, что возвращается домой, чтобы жениться, но пообещал себе и Эрнсту Августу, что вернется в Венецию.

Двое печальных молодых людей ехали на север.

— Ты горюешь лишь о потере солнца и веселья, — скорбел Георг Вильгельм. — Я же не только лишусь всего этого, но и должен сунуть голову в петлю. Женитьба! О, брат, подумать только, что от меня потребуют принять такую судьбу.

— Я буду с тобой, — ответил Эрнст Август. — Разве мы не всегда были вместе? И если я обзаведусь любовницей, от меня будут ждать, что я стану жить с ней и хранить ей хоть какую-то верность, что почти так же скверно, как брак.

— Ничто, — твердо возразил Георг Вильгельм, — не может быть так скверно, как брак.

Старый замок, встававший перед ними, чьи желтые стены освещало солнце, показался Георгу Вильгельму тюрьмой. Люди, встреченные на дороге, выглядели суровыми и угрюмыми — совсем не то, что венецианцы. Девицы на постоялых дворах, где они останавливались, забавляли их какое-то время, но как же отличались они от страстной Букколини.

Он смотрел на подъемный мост и опускную решетку, на ров, наполненный водами Аллера, на полоску травы между ним и высокими мрачными стенами. Истинная тюрьма!