Опять несколько пропущенных страниц, затем снова запись:
«Июль, 3-е. Нашла сегодня этот старый дневник. Сто лет ничего не записывала. Последний раз — за несколько дней до свадьбы. Сколько воды утекло… Я, как обычно, помечала лишь число и месяц и только сейчас обратила на это внимание. Но это не имеет значения. Не знаю, почему опять захотелось записывать. Полагаю, это успокаивает. С тех пор, как родились близнецы, меня не тянуло писать — до сегодняшнего дня. Вчера ночью проснулась, и его не было рядом. Я сразу подумала о той женщине, Луизе Селлик. Как я ее ненавижу! Я слышала сплетни про нее и думаю, Петрок снова с ней встречается. И с другими тоже. Но можно ли быть таким неотразимым и не поддаться соблазну? Если я хочу от мужа верности, следовало бы выбрать кого-нибудь другого. Я многое замечаю вокруг себя. Разговоры. Когда я подхожу, меняют тему. Но я знаю — говорили обо мне с Петроком. И о другой женщине. Может быть, о Луизе Селлик. Слуги смотрят на меня с жалостью. Миссис Пеналлиган и даже старый Джесс. Что они говорят за моей спиной? Иногда мне кажется, что я сойду с ума, если ничего не предприму. Когда я хочу поговорить с Петроком, он отшучивается. Говорит: „Ну разумеется я тебя люблю“. Я огрызаюсь: „И скольких еще?“ Он смеется. „Я ужасно любвеобилен!“ Жизнь для него — игра. И веселая. Иногда я хочу крикнуть ему, что для меня такая жизнь — пытка. Я часто вспоминаю дни в отцовском доме. Как я тогда любила всякие танцы и вечеринки! Я была всеобщей любимицей. И Дебора тогда везде была со мной. И наслаждалась моим успехом не меньше меня. Однажды она сказала: „Я радуюсь, как будто это меня так все любят“. А я ответила: „Но так оно и есть, Деб. Разве мы не одно целое?“ Тогда ей этого хватало».
Я была так поглощена чтением, что даже не замечала, что творится со мной. Я уже несколько раз зевнула, и глаза у меня слипались. Это было странно, потому что я так увлеклась, что не должна была бы засыпать читая. Не обращая внимание на усталость, я продолжала чтение:
«Август, 18-е. Дебора здесь уже две недели. Она приезжает все чаще. Она переменилась, стала живее, легче смеется. Что-то изменило ее. Другим это, может, и не заметно, но они ведь не знают ее, как я. На днях она надела мою шляпку для верховой езды — черную с голубой лентой. Встала перед зеркалом: „Никто не различит, что я — это не ты. Никто“. Она на самом деле стала еще больше на меня походить. Вот уже не раз слуги называли ее моим именем. Ее это очень забавляет. У меня впечатление, что она желала бы занять мое место. Ах, если бы она только знала! Но даже ей я не рассказываю всего. Слишком стыдно и унизительно. Я не могу рассказать, как по ночам я просыпаюсь иногда, и Петрока нет рядом. Я встаю и мечусь по комнате, воображение рисует мне картины одна другой мучительнее. Если бы она знала, как я страдаю, она не захотела бы поменяться со мной местами. Для нее Петрок, как и для многих других женщин, — просто неотразимый мужчина. Никто не знает, что значит быть его женой.
Август, 20-е. Вчера между нами произошла еще одна сцена. Петрок говорит, что мне следует последить за собой, что он не ручается за последствия, если я не возьму себя в руки. Взять себя в руки! Когда он так со мной обращается! Он говорит, что я не умею давать жить другим. Говорит: „Не суйся в мою жизнь, а я не буду вмешиваться в твою“. Хорошенькое понятие о браке!
Август, 27-е. Вот уже больше недели он избегает меня. Иногда мне кажется, что между нами все кончено. Он говорит, что не выносит сцен. Разумеется, не выносит, потому что знает, что виноват. Кому приятно выслушивать правду о себе? Он хочет продолжать жить той же жизнью, что и до женитьбы, но чтобы все было тихо-спокойно. Петрок ненавидит скандалы и ссоры. Дело в том, что он страшно ленив. Поэтому он и женился на мне. Нужны были деньги, вот и женился. Куда проще! Ах, зачем он так хорош, так мил и обворожителен на поверхности и так легкомысленно-жесток и холоден внутри! Ах, если бы я могла так легко относится ко всему, как он! Если бы могла сказать себе: „Петрок есть Петрок. Надо принимать его таким, каков он есть“. Но я не могу. Я слишком его люблю. Я не желаю делить его ни с кем. Порой мне кажется, что я схожу с ума. Он ненавидит меня, когда я теряю над собой контроль. Папа этого тоже не выносил. Но папа всегда был добр и мягок со мной. „Барбарина, дитя мое, — уговаривал он меня, — нужно сдерживать себя. Посмотри на Дебору, какая она спокойная и выдержанная. Поучись у нее, Барбарина“. И обычно это помогало. Я словно находила опору в ее уравновешенности. Мы были как соединяющиеся сосуды. Только у нее с детства был спокойный и уравновешенный характер, я же всегда отличалась буйным нравом. Это очень огорчало папу. Но именно моя живость и темперамент делали меня привлекательной. Дебора же казалась несколько пресной. Как не хватает мне сейчас этой опоры… Но Дебора сама стала другой.
Август, 29-е. Из своего окна я видела, как Дебора возвращалась после прогулки верхом. На ней была черная шляпка с голубой лентой — на этот раз ее собственная, она заказала себе точно такую же, как у меня. Когда она подходила к дому, вышли дети с няней. „Привет, мамочка!“ — крикнули они ей. Дебора наклонилась и поцеловала Морвенну, потом Рока. „Колено у Морвенны почти уже совсем зажило, миссис Пендоррик“, — сообщила ей няня. Миссис Пендоррик! И няня, и даже дети принимают ее за меня. Меня охватил гнев. В этот момент я ненавидела Дебору, и это было, как ненавидеть себя. Я и на самом деле себя тоже ненавидела. Но отчего она не поправила их? Она оставила их думать, что она действительно их мать и хозяйка Пендоррика.
Сентябрь, 2-е. Еще немного, и я убью себя. Я все чаще об этом думаю. Спокойный сон без пробуждения. Не будет больше мук ревности, и Петрока не будет. Часто вспоминаю историю Невесты Пендоррика. Кое-кто из слуг верит, что призрак Ловеллы Пендоррик бродит по дому. Они ни за что не пойдут на галерею, где висит ее портрет, после наступления темноты. Эта та самая Ловелла, которая умерла в родах через год после свадьбы. Ее прокляла любовница Петрока Пендоррика — тогдашнего, разумеется. Мужчины в этой семье мало изменились с той поры. Когда я думаю о своей жизни в этом доме, то почти верю, что на женщинах здесь лежит проклятье.
Сентябрь, 3-е. Петрок говорит, что я превращаюсь в законченную истеричку. Что мне делать? Я хочу только, чтобы он больше бывал со мной, чтобы он любил меня. Разве это так уж много? Ему же нужны только развлечения, а это значит — женщины, все время женщины. Он никому не может быть верен. Хотя нет, он продолжает видеться с Луизой Селлик. По-своему он верен ей. И еще ему в жизни дорого одно — Пендоррик. Он так всполошился, когда на днях на галерее обнаружили короедов или термитов. Особенно пострадала балюстрада — как раз под портретом Ловеллы Пендоррик.
Сентябрь, 12-е. Дебора все еще в Пендоррике. Похоже, ей совсем не хочется ехать домой. Не перестаю удивляться перемене в ней. Она становится такой, какой когда-то была я. Она взяла привычку брать мои вещи, как если бы они принадлежали ей. Мы и раньше делали это, но сейчас, я чувствую, за этим скрывается нечто иное. Она часто приходит в мою комнату и заводит со мной разговоры. Странно, но у меня впечатление, что ей хочется говорить о Петроке. Недавно во время разговора она взяла мой горчичного цвета жилет и надела его. „Ты его совсем не носишь, — заявила она, — а мне он всегда нравился“. Я смотрела на нее, и странное чувство овладело мной. Мне вдруг показалось, что она и есть настоящая Барбарина, а я — Дебора Хайсон. Я испугалась. Не схожу ли я и в самом деле с ума? Дебора сняла жакет, но, уходя, захватила его с собой. С тех пор я его больше не видела.
Сентябрь, 14-е. Я все время плачу. Как я несчастна! Петрок вот уже несколько недель спит в другой спальне. Я уговариваю себя, что так даже лучше — меньше буду думать, где он и с кем. Но, конечно, это не помогает.
Сентябрь, 20-е. Не могу поверить! Я должна это записать. Чтобы не сойти с ума. Пусть было бы, как раньше, пусть другие, но только не это! Я могу еще понять его отношения с Луизой — в конце концов именно на ней он хотел жениться — я даже простить до какой-то степени. Но это! Это противоестественно. Я ненавижу Дебору. Нам обеим нет места на этом свете. Может, никогда и не было. Нам следовало бы родиться одним человеком. Немудрено, что она всех водит за нос — не поправляет, когда ее называют миссис Пендоррик. Петрок и Дебора! Невероятно! Хотя отчего же невероятно? Наоборот, это было неизбежно. Я была дурой, что не предвидела этого. И вот теперь она постепенно забирает у меня все — мои вещи, мужа, даже мою индивидуальность. То, как она смеется теперь… и — поет. Это не Дебора, это Барбарина. Внешне я вполне спокойна, притворяюсь перед слугами, что все в порядке, улыбаюсь, слушаю их, словно понимаю, что они говорят. Как сегодня со старым Джессом. Чего ему было надо? Ах, да. Что-то о каком-то растении, которое он думает поставить в холл, потому что на улице становится слишком холодно, а климат в оранжерее тоже не подходит. Конечно-конечно, сказала я, едва слыша его. Бедняга Джесс, он почти совсем ослеп. Я сказала, чтобы он не беспокоился, что мы о нем позаботимся. И Петрок, конечно, его не оставит. В чем-чем, а в плохом отношении к слугам его нельзя упрекнуть. Я пишу эти пустяки, чтобы не думать. Дебора и Петрок — я видела их вместе. Я знаю. Это к ней в комнату он ходит по ночам. По галерее мимо портрета Ловеллы Пендоррик. Я проследила за ним вчера. Как я ненавижу их обоих! Нет, нам с ней не жить вместе. Но что я могу сделать?
