Виктория Холт – Непорочная вдова (страница 43)

Теперь в ее свите не было женщин, кроме одной — ее прачки.

— И даже за ней я должна следить, — часто шептала она себе.

Тогда она посылала слуг-мужчин проверить, что делает прачка, и приказывала привести ее к себе.

— Стирай белье здесь, — кричала она, — чтобы я видела, чем ты занята.

И в королевские покои вносили воду и лохани, а бедная сбитая с толку прачка стирала белье под подозрительным оком королевы.

Неудивительно, что слухи о ее безумии росли.

Срок ее беременности был велик, и иногда она заговаривала об этом.

— Не так давно он был здесь, — говорила она, кладя руки на живот, чтобы почувствовать движение ребенка. — Он был счастлив видеть, как растет его семья. Надеюсь, скоро я смогу сказать ему, что у нас еще один мальчик.

Случалось, к ней приходили некоторые гранды и умоляли проявить интерес к государственным делам, напоминая, что она — королева.

Но она лишь качала головой.

— До самой смерти я не буду делать ничего иного, кроме как молиться за душу моего мужа и охранять его мертвое тело, — говорила она. — Ни на что другое времени нет.

Им оставалось лишь качать головами и ждать возвращения Фердинанда.

Год подходил к концу, наступил декабрь. В январе должен был родиться ее ребенок, и те, кто желал ей добра, говорили себе, что с появлением дитя она забудет эту одержимость мертвым телом мужа.

В один холодный декабрьский день она отправилась слушать мессу в картезианский монастырь, где покоилось тело Филиппа. Вскоре, говорили люди, она не сможет совершать даже этот короткий путь из дворца, обремененная беременностью. Она прошла через обычную церемонию целования губ мужа и объятий его ног; и вдруг внезапно объявила:

— Его волей было, чтобы его похоронили в Гранаде. Он достаточно задержался здесь. Я отвезу его в Гранаду. Прошу, готовьтесь к отъезду немедленно.

— Ваше Высочество, — ответили ей, — сейчас зима. Вы не сможете пересечь кастильские степи в это время года.

Она выпрямилась во весь рост, и глаза ее дико сверкнули.

— Его волей было отправиться в Гранаду, и мое желание — отвезти его туда.

— С наступлением весны...

— Сейчас, — сказала она. — Мы выезжаем сегодня.

Это было поистине безумие. Она предлагала пересечь снежные пустоши между Бургосом и Гранадой в лютый холод, будучи сама на восьмом месяце беременности!

Монахи делали все возможное, чтобы отговорить ее. Она разгневалась; она напомнила им, что она их королева.

— Он больше не останется в этом месте, — кричала она. — Оно недостойно его. Готовьтесь немедленно, говорю я вам.

— Но погода, Ваше Высочество...

— Он не почувствует погоды. Он никогда не любил жару. Он любил свежий воздух. Холодные ветры бодрят его, говорил он. — Вдруг она закричала: — Почему вы медлите? Не смейте ослушаться меня. Если ослушаетесь, вам же будет хуже. Готовьтесь немедленно. Мы везем его в Гранаду сегодня же.

***

Процессия медленно прокладывала свой мучительный путь через заснеженные плоскогорья. Ветер пронизывал одежды епископов, певчих, церковников и слуг. Единственной, кто не чувствовал холода, была королева, которую в монашеском одеянии несли по неровной земле в паланкине.

В свите не было никого, кто не надеялся бы, что ребенок королевы родится раньше середины января, когда его ожидали. Они молились о чем угодно, что могло бы положить конец этому кошмарному путешествию.

Рядом с паланкином, накрытый бархатным покровом, двигался катафалк, чтобы он никогда не исчезал из поля зрения королевы. Пока они шли, долгом певчих было распевать скорбные песнопения.

В сумерках королева неохотно позволяла кортежу остановиться на постоялом дворе или в монастыре, и там каждую ночь гроб должны были открывать, чтобы королева могла броситься на мертвое тело, снова и снова целуя эти безмолвные губы.

Наблюдавшие за этим ритуалом спрашивали себя, как долго им еще оставаться во власти прихотей безумной женщины.

Однажды ночью гроб внесли в здание, которое сочли монастырем; и там, перед входом, при свете факелов гроб открыли, и началась жуткая церемония.

Пока она длилась, из здания появилась фигура, сопровождаемая двумя другими.

Один из епископов сказал:

— Мы пришли с королевой, чтобы отдохнуть здесь ночь.

— Я приготовлюсь принять Ее Высочество, — последовал ответ.

Но при звуке этого высокого, мелодичного голоса Хуана вскочила на ноги, глаза ее внезапно вспыхнули.

— Это женщина! — закричала она. — Подойди сюда, женщина. Нет... нет. Оставайся на месте. Я сама подойду к тебе. Ты к нему не приблизишься.

— Я аббатиса, Ваше Высочество, — произнесла женщина.

Хуана закричала на своих епископов:

— Как вы посмели привезти меня сюда! Здесь женщины. Это место полно женщин. Вы знаете, я не позволю ни одной женщине приблизиться к нему.

— Ваше Высочество, это монахини...

— Монахини — тоже женщины, — отрезала она. — Я не доверяю женщинам. Закройте гроб. Мы едем дальше.

— Ваше Высочество, ночь холодна и темна.

— Закройте гроб! — Она повернулась к аббатисе. — А ты... ступай обратно в свой монастырь. Не смей и шагу ступить наружу, пока мы не уедем. Говорю тебе, ни одна женщина не приблизится к нему.

Аббатиса поклонилась и удалилась, благодарная за то, что безумная королева не станет ее гостьей.

Гроб закрыли; процессия покинула пределы женской обители и двинулась дальше в надежде, что следующим прибежищем окажется мужской монастырь.

Так продолжалось это унылое путешествие, мучительно медленное.

Все испытали огромное облегчение, когда добрались до деревни Торкемада, ибо здесь у Хуаны начались схватки, и даже она поняла, что ехать дальше не сможет. За какие-то три недели они преодолели всего тридцать миль.

Гроб установили так, чтобы она могла видеть его и быть уверенной, что ни одна женщина не подойдет близко; и 14 января того, 1507 года, родился ее ребенок.

Это была девочка, и она назвала ее Каталиной в честь сестры, из-за которой порой ее мучила совесть.

«Она была несчастна, совсем как я, — думала Хуана, — и все же я не стала слушать ее повесть о страданиях».

Она лежала в меланхоличном молчании, с ребенком на руках, не сводя глаз с того единственного, что осталось ей от ее веселого и бессердечного Филиппа.

***

В Англии Генрих с нетерпением ждал вестей о своем предполагаемом браке с Хуаной.

Он послал за Пуэблой, и подагрического старика доставили в Ричмонд в паланкине.

— Я не слышу из Испании ничего касательно моих предложений, — начал он. — Похоже, они пришлись не ко двору.

— Ничто, Ваша Светлость, не было бы для Испании более желанным, чем брак между Вашим Высочеством и королевой Хуаной.

— Тогда почему я ничего не слышу?

— Мой господин все еще в Неаполе, и у него много хлопот.

— А сама королева Кастилии?

— Она совсем недавно овдовела и только что разрешилась от бремени...

Эти слова лишь усилили нетерпение Генриха. Вот женщина, родившая нескольких детей. Будь она его женой, он мог бы не сомневаться, что произведет на свет множество мальчиков. Она уже родила двух здоровых сыновей, а ей всего двадцать восемь. Разумеется, она способна родить еще. Она доказала свою плодовитость. Разве не оставил ее муж беременной, когда умер? И это при том, что, как говорили, большую часть своего внимания он уделял другим женщинам.

Пуэбла, привыкший теперь к раздражительному нраву Генриха, напомнил ему, что рассудок Хуаны считается несколько неустойчивым.

— Я видел ее здесь, в Англии, и был впечатлен ее очарованием и красотой, — сказал король. — Я не заметил никаких признаков безумия. И все же... если окажется, что она безумна, я не сочту это препятствием для брака, ибо она доказала, что этот душевный недуг не мешает ей рожать детей.