Виктория Холт – Непорочная вдова (страница 40)

Она призвала к себе посланника отца, Луиса Феррера, и потребовала новостей об отце: часто ли он говорит о ней или о ком-то из ее сестер; как ему живется с новой женой.

Луис Феррер охотно говорил с ней о Фердинанде, и Мануэль опасался, что он пытается устроить встречу отца и дочери, которая, он был уверен, может лишь навредить Филиппу.

— Нам следует присматривать за этим Луисом Феррером, — сказал он Филиппу. — Сдается мне, этот малый здесь не с добрыми намерениями.

Кульминация торжеств была намечена на теплый сентябрьский день. Ожидался банкет, более роскошный, чем все предыдущие, а после — игры в мяч, поскольку Филипп преуспевал в них и очень хотел показать кастильцам то, что он называл своим превосходным фламандским мастерством.

Хуана присутствовала на банкете. Она редко видела мужа таким веселым и думала о том, как он красив и какими уродливыми и лишенными изящества казались по сравнению с ним все остальные — и мужчины, и женщины.

Рядом с ней за столом сидел Луис Феррер, и она была этому рада, ибо знала: Филиппа тревожит, когда он видит их вместе, а это значило, что, пока она с Феррером, Филипп по крайней мере думает о ней.

Как только банкет завершился, начались игры в мяч, и здесь Филипп, несомненно, блистал, ибо победил всех соперников. Впрочем, гадала Хуана, как можно быть уверенной, не сочли ли его противники за благо позволить ему выиграть? И все же он играл с большим мастерством, и она была счастлива в этот миг видеть его раскрасневшимся и гордящимся своими достижениями с мальчишеским задором.

Когда игра была выиграна, ему стало очень жарко, и он потребовал пить. Впоследствии никто не мог с уверенностью сказать, кто подал ему тот напиток; одно было несомненно: он пил жадно и много.

Во время танцев и представлений, последовавших за этим, некоторые заметили, что он выглядит немного усталым. Но ведь игра в мяч была напряженной.

Удалившись в свои покои той ночью, Хуана лежала в постели, надеясь, что он придет к ней, хотя и знала, что этого не случится; через четыре месяца она ожидала рождения ребенка, так что он не придет — если только, конечно, не пожелает умилостивить ее, к чему он, казалось, был склонен в последнее время.

Там, в тишине своих покоев, Хуана начала размышлять о печали своей жизни и задаваться вопросом, не лежит ли проклятие на Испанском Доме. Она слышала подобную легенду во время смерти сестры. Ее брат Хуан умер, а его наследник родился мертвым; ее сестра Изабелла умерла в родах, и ее дитя последовало за ней в могилу. Остались Хуана, Мария и Каталина. Мария, возможно, счастлива в Португалии, но Каталина в Англии уж точно нет. Что же до нее самой, то, несомненно, никто не был так несчастен, как она.

Она с грустью подумала о бедах Каталины. Сестра рассказывала о них.

— Но я не слушала, — прошептала Хуана. — Я могла думать лишь о собственных страданиях, которые, я знаю, куда больше ее бед. Ибо какая трагедия может быть ужаснее для женщины, чем иметь мужа, которого она обожает со страстью, граничащей с безумием, но которому она настолько безразлична, что он планирует объявить ее сумасшедшей и отослать прочь?

Этой ночью во дворце раздавались странные звуки. Она слышала шум шагов и шепот голосов.

— Стоит ли будить королеву?

— Она должна знать.

— Она захочет быть с ним.

Хуана встала с постели и накинула халат.

— Кто здесь? — позвала она. — Кто там шепчется?

Вошла одна из ее женщин, выглядевшая испуганной.

— Врачи прислали весть, Ваше Высочество... — начала она.

— Врачи! — вскричала Хуана. — Весть о чем?

— Что Его Высочество в лихорадке и бреду. Ему сейчас пускают кровь. Не желает ли Ваше Высочество пройти к его ложу?

Хуана не стала отвечать; она помчалась через покои к комнатам Филиппа.

Он лежал на кровати, его светлые волосы потемнели от пота, а красивые голубые глаза смотрели на нее отсутствующим взглядом. Он что-то бормотал, но никто не понимал его слов.

Она опустилась на колени у кровати и воскликнула:

— Филипп, любимый мой, что случилось?

Губы Филиппа шевельнулись, но его стеклянный взгляд был устремлен сквозь нее.

— Он не узнает меня, — сказала она. Она повернулась к врачам. — Что это значит? Что произошло?

— Это простуда, Ваше Высочество. Несомненно, Его Высочество слишком разгорячился во время игры в мяч и выпил слишком много холодной воды. Это может вызвать лихорадку.

— Лихорадка! Так это лихорадка. Что вы делаете для него?

— Мы пустили ему кровь, Ваше Высочество. Но жар не спадает.

— Тогда пустите кровь снова. Не стойте здесь без дела. Спасите его. Он не должен умереть.

Врачи понимающе улыбнулись.

— Ваше Высочество напрасно тревожится. Это всего лишь легкая лихорадка. Его Высочество скоро снова будет играть в мяч на радость своим подданным.

— Он молод, — сказала Хуана, — и здоров. Он поправится.

Теперь она была спокойна, ибо ощущала ликование. Настал его черед быть в ее власти. Она никому не позволит ухаживать за ним. Она все будет делать сама. Теперь, когда он болен, она поистине королева Кастилии и хозяйка этого дворца. Теперь она будет отдавать приказы, и кому бы она ни повелевала, они должны повиноваться.

***

Весь остаток ночи она провела с ним, и утром ему, казалось, стало немного лучше.

Он открыл глаза и узнал ее, сидевшую рядом.

— Что случилось? — спросил он.

— У тебя был небольшой жар. — Она положила прохладную руку ему на лоб. — Я сижу у твоей постели с тех пор, как мне сообщили. Я выхожу тебя.

Он не возразил; он лежал, глядя на нее, и она подумала, каким беззащитным он выглядит: высокомерие исчезло, а его обычно румяные щеки побледнели. Она почувствовала к нему огромную нежность и сказала себе: «Как я люблю его! Больше всего на свете. Больше своих детей, больше своей гордости».

Он осознавал ее чувства, и даже сейчас, в своей слабости, наслаждался властью над ней.

— Я буду ухаживать за тобой, пока ты полностью не поправишься. Я не позволю ни одной другой женщине войти в эту комнату.

Его губы дрогнули в слабой улыбке, и она подумала, что он вспоминает первые дни их отношений, когда находил ее более желанной, чем сейчас.

Он попытался приподняться, но был очень слаб, и при движении гримаса боли исказила его лицо.

— В боку, — ответил он на ее немой вопрос, и, когда он откинулся назад, она увидела капли пота, выступившие на его гладком лбу и переносице его красивого носа.

— Я позову врачей, — сказала она. — Я пошлю за доктором Паррой. Я верю, что он лучший в стране.

— Я чувствую себя в безопасности... с тобой, — сказал Филипп, и губы его криво усмехнулись.

— Ах, Филипп, — мягко произнесла она, — у тебя много врагов, но тебе нечего бояться, пока я здесь.

Казалось, это утешило его, и она с ликованием сказала себе: «Он радуется, что я здесь. Мое присутствие утешает его. Он знает, что я защищу его. На время он любит меня».

Она улыбнулась почти лукаво.

— Теперь ты не считаешь меня безумной, Филипп?

Она взяла его руку, лежавшую на одеяле, и он слабо пожал ее в ответ, ибо чувствовал сильную слабость.

Она подумала: «Когда ты станешь сильным и здоровым, ты снова будешь насмехаться надо мной. Ты попытаешься убедить их, что я безумна. Ты попытаешься заточить меня в тюрьму, потому что хочешь мою корону только для себя. Но сейчас... я нужна тебе, и ты любишь меня, хоть немного».

Она улыбалась. Да, он забрал всю ее гордость. Когда-то он любил ее ради короны; а теперь любил ради безопасности, которую ощущал в ее присутствии.

«Но я люблю его всем своим существом, — напомнила она себе, — так что мне неважно, по какой причине он любит меня, лишь бы любил».

Она встала и тут же послала за доктором Паррой.

Никто другой не должен приближаться к нему. Она сама будет ухаживать за ним. Она запретит всем другим женщинам входить в эту комнату больного. Теперь приказывать будет она. Разве она не королева Кастилии?

***

Прошло четыре дня, прежде чем доктор Парра добрался до Бургоса, и к тому времени жар у Филиппа усилился. Он уже совершенно не осознавал, где лежит и кто за ним ухаживает. Бывали дни, когда он вовсе не говорил, лежа в забытьи, и другие, когда он бессвязно бормотал.

Хуана оставалась в комнате больного, твердо держась своего решения, что никто, кроме нее, не должен прислуживать ему. Он не принимал пищи, лишь изредка делал глоток питья, и Хуана не позволяла никому подавать его, кроме себя самой.

Никто не мог быть спокойнее, чем она в то время. Вся истерия исчезла; она передвигалась по комнате больного как самая расторопная сиделка и все время молилась о выздоровлении Филиппа.

Но после семи дней лихорадки его состояние начало стремительно ухудшаться, и доктор Парра распорядился поставить ему на плечи кровоносные банки и дать слабительные. Эти предписания были выполнены, но больному не стало лучше.