Виктория Холт – Молот шотландцев (страница 42)

Какое это было удовольствие — гостить в Клеркенуэлле и видеть, как их дорогая Джоанна исполняет обязанности хозяйки замка и гостеприимной госпожи. Она сияла от гордости за свое новое положение. Она уже была беременна и обрела новое достоинство. Она могла усмирить своего обожающего мужа одним взглядом, и Эдуарда забавляло видеть, как гордый Гилберт низведен до положения ослепленного любовью обожателя этой его властной и прекрасной юной дочерью.

Клеркенуэлл, где река Холборн вилась меж зеленых лугов и лесистых холмов, был прелестным уголком; и то, что вдали виднелся город, лишь придавало ему очарования.

Эдуард говорил, как чудесно оказаться в таком романтическом месте и в то же время так близко к Лондону, чтобы в случае нужды добраться туда в кратчайший срок.

Когда они вернулись в Вестминстер, пришла весть: корабль, посланный за драгоценным дитятей, прибыл в Ярмут.

— В Ярмут, без промедления! — вскричал король, но заметил, что гонец понур и не может встретить его взгляд.

— В чем дело? — с нескрываемой тревогой потребовал он.

Сотня мыслей пронеслась в его голове, и каждая сулила беду. Первая мысль была о том, что шотландские мятежники перехватили судно и увозят дитя в Шотландию.

Но все было не так. Случилось непоправимое.

— Дева была очень слаба, милорд, — сказал гонец. — Когда она взошла на борт в Бергене, мы уже за нее опасались. Море было неспокойным, и ей стало очень дурно…

— Что дальше? — нетерпеливо прервал его король.

— Милорд… дитя умерло во время плавания. Холод… бурные волны… это оказалось для нее непосильным. Она была так хрупка… так нежна…

Король отвернулся, и сердце его пылало яростью.

Это был конец мечты, державшейся на жизни одного хрупкого дитя.

Королева Шотландии была мертва. Он мог представить, что начнется в этой непокорной стране, когда весть дойдет туда.

Ему придется как можно скорее готовиться к походу на север. Мечта о легкой победе развеялась.

***

В Шотландии назревала междоусобная война.

Прямого наследника престола больше не было. У Давида, брата Вильгельма Льва, не было сыновей, но было три дочери. У старшей и младшей из них были живы внуки, а у второй дочери был сын.

Внуком старшей дочери был Иоанн Баллиол, и он считал, что имеет первейшее право на престол. Однако Роберт Брюс, сын второй дочери, полагал, что его притязания весомее, ибо он был на поколение ближе к Вильгельму Льву. Внуком младшей дочери был Джон Гастингс, которого Эдуард сделал лордом Марки. Эдуард благоволил к этому Гастингсу, но знал, что все признают первенство Баллиола и Брюса.

Оба они принадлежали к шотландской аристократии, но по воспитанию были настолько же англичанами, насколько и шотландцами. У них были владения в Англии, где Баллиол владел замком Барнард в Дареме, а Брюс, хоть его поместья и находились в Шотландии, служил шерифом Камберленда. Он был уже стариком, но имел сына Роберта, который также считался одним из главных претендентов.

Эдуард понимал, что его присутствие на севере необходимо, и без промедления приготовился к отъезду.

С тех пор как королева сопровождала его в Святую Землю, она взяла за правило следовать за ним в походах, и, хотя ей не всегда удавалось быть на месте сражения, она никогда не отставала далеко.

Услышав, что им предстоит ехать в Шотландию, она встревожилась. Это было таким разочарованием после того, как она поверила, что останется в Виндзоре, чтобы приветствовать маленькую гостью в королевской детской. Это было больше, чем разочарование, — это был страх. Она осознавала, что изнурительные путешествия стали для нее непосильны и она устает от малейшего напряжения.

Объяснять это Эдуарду сейчас означало бы лишь добавить ему тревог, поэтому она начала готовиться следовать за ним.

Эдуард простился с ней, сказав, что они скоро будут вместе, и она принялась за сборы.

В положенный срок она была готова и отправилась в путь на север. Осенняя сырость, казалось, проникала в самые кости, усиливая их ломоту. Она чувствовала себя слишком больной, чтобы ехать верхом, и ее несли в паланкине, что значительно замедляло путешествие.

Ее дочь Элеонора настояла на том, чтобы сопровождать ее, ибо видела растущую слабость матери, и по мере их продвижения стало очевидно, что у той начинается приступ лихорадки, часто случавшийся с ней осенью.

— Миледи, — сказала принцесса, — я думаю, нам следует задержаться в Харби, пока ваш жар не спадет.

— Твой отец будет гадать, что нас задержало.

— Он не пожелал бы, чтобы мы ехали, пока вы так больны.

— Это пустяки, — сказала королева. — У меня такое бывало.

— И все же я думаю, вам следует отдохнуть здесь.

Королева покачала головой, но, когда пришло время двигаться дальше, она поняла, что не может подняться с постели.

Принцесса была глубоко обеспокоена. Она подозвала одного из курьеров и велела ему со всей поспешностью ехать к королю и передать, что она опасается, что королева очень больна.

Он тут же уехал, а принцесса вернулась к матери, ибо настояла на том, чтобы самой ухаживать за ней.

— Ну что ты, дитя мое, — сказала королева, — хочешь сделать из меня немощную?

— Вы больны, — ответила принцесса, — и я буду ухаживать за вами, пока вы не поправитесь.

Даже когда она говорила это, голос ее дрогнул. Она уже некоторое время знала, что королева слабеет. Она видела постепенное угасание, которое ее мать так тщательно скрывала от отца.

Именно поэтому в послании, отправленном отцу, она сообщила, что королева очень больна и что его присутствие в Харби может понадобиться.

Конечно, он не мог покинуть Шотландию. Он был занят важными делами, исходом которых могла стать война с шотландцами. Какое несчастье, что Норвежская Дева умерла именно сейчас. Если бы она была жива, отцу не пришлось бы ехать в Шотландию; он был бы с матерью; ей не пришлось бы отправляться в это долгое путешествие. О, все было бы совсем иначе.

Но в глубине души принцесса знала, что ее мать хворала уже давно. Эта ужасная лихорадка, периодически настигавшая ее, подтачивала ее силы, и даже оправившись от нее, она каждый раз казалась немного слабее.

Она сидела у постели матери.

— Я рада, что твой отец не знает… — прошептала королева.

Принцесса не сказала ей, что послала ему весть о ее тяжелой болезни. Это бы только встревожило ее. Это встревожило бы и его, там, в Шотландии, где следовало по возможности избежать угрозы войны.

Через несколько дней после отправки послания королеве стало хуже. Принцесса была потрясена, войдя в опочивальню матери. Некогда прекрасное лицо было бледно, а дивные глаза чуть подернулись дымкой.

— Дочь моя, — прошептала королева, — это ты?

— Дорогая матушка, я здесь. Я всегда буду здесь, когда нужна.

— Ты была таким хорошим ребенком. Он так гордился тобой… Он очень тебя любит… больше, чем кого-либо из них… Иногда мне кажется, что больше, чем кого бы то ни было.

— Вы всегда были для него на первом месте, дорогая матушка.

Она слабо улыбнулась.

— Я была так горда… Элеонора… горда, что он любил меня. Он великий человек, великий король. Таких, как он, мало…

Принцесса сказала:

— Прошу вас, матушка, не говорите так… будто…

— Будто я ухожу. Я ухожу, дитя мое. Я знаю это. Я уже некоторое время знала, что слабею. Я скрывала это от него… Но теперь… я больше не могу скрывать. Моя жизнь угасает.

Принцесса склонила голову на постель, чтобы мать не видела ее слез.

Она сказала глухим голосом, ибо притворяться было уже невозможно:

— Я должна послать за священником.

— Через минуту, дитя мое. Еще нет. Это наш последний разговор. Жизнь была хороша… так хороша. Я полюбила его с той самой минуты, как увидела. Я не могла поверить своему счастью… а потом, когда вы все родились… я любила вас всех. Мои дети… мои дорогие девочки… мой маленький Эдуард. Да благословит вас всех Господь. Теперь я должна уйти и предстать перед своим Создателем…

— Вам нечего бояться, дорогая матушка. В вашей жизни не было ничего, кроме добра.

— Я грешна, дочь моя. Есть поступки, которых я предпочла бы не совершать. Иудеи…

— Вы не должны тревожиться о них. Это не ваша забота.

— Надеюсь, не слишком многие из них сильно пострадали. Боюсь, что пострадали. Быть изгнанными из своих домов…

— Это была не ваша вина, матушка.

— Я слишком любила мирские блага. Я собирала сокровища на земле. Все потому, что до замужества с Эдуардом у меня было так мало. Меня ошеломило все, что я тогда обрела. Да, я слишком много думала о мирских благах. Некоторые из моих поместий… ты знаешь, те, что достались мне через иудейских ростовщиков. Ты знаешь, я вступала с ними в сговор, чтобы заполучить поместья христиан, которые попали в беду и заняли деньги… Это было неправильно, ах, если бы я могла прожить жизнь заново…

— Никто из нас не может. И если вы любили сокровища и деньги, то вы любили и своего мужа, и своих детей. Народ любил вас. Люди никогда не ненавидели вас так, как нашу бабушку. Если вы и действовали заодно с иудеями, чтобы взыскать долги с тех, кто брал взаймы, вы не должны винить себя теперь. Если бы они не занимали, то никогда не оказались бы в беде. Вы исповедались в этом грехе. Теперь подумайте обо всем том добре, что вы принесли в мир. Как вы стояли рядом со своим мужем… и со своими детьми…