Виктория Холт – Королевские сестры (страница 25)

— Разумеется, выбрали.

— Бентинк говорил со мной… давал мне обещания.

— Что, Джон, что? Ну что за мучитель! Разве ты не знаешь, что я самая нетерпеливая женщина на свете, когда речь идет о новостях, касающихся моей семьи?

— Как тебе понравится стать графиней?

— Джон! Прекрати эти дразнилки. Я не потерплю этого, говорю тебе.

— Вполне возможно, скоро станешь.

— Графство. Это правда?

— Пока нет, есть одно условие. Бентинк намекнул, что титулы и почести могут стать нашими. О, моя дорогая Сара, какая же ты умная женщина! Они уже поняли, что ты можешь делать с Анной все, что захочешь.

— И каково условие?

— Чтобы она приняла их условия. Совместное правление. Это будет не правление Марии и ее консорта, а правление Вильгельма и Марии. Не так уж много за графский титул.

— А что, если у них родится ребенок?

— Вильгельм бессилен.

— А как же косоглазая Бетти Вильерс?

— Это для отвода глаз. Он хочет, чтобы мир считал его мужчиной, тогда как он мужчина лишь наполовину.

Сара сощурилась.

— Графство, — пробормотала она.

— И это будет не все.

Ее улыбка была торжествующей.

— Ну что, Джон, — сказала она, — ты думаешь о том же, о чем и я?

— Черчилли вершат судьбу Англии.

Она рассмеялась и вложила свою руку в его.

— Я прослежу, чтобы толстушка Морли согласилась уступить дорогу Калибану.

Она любила своих детей; дни, проведенные с ними в деревне, были долгожданной радостью, но все это время она жаждала вернуться в Кокпит, ибо ей не терпелось предпринять шаги, которые приведут ее к графскому титулу.

Играя с детьми, катаясь верхом с Джоном, они не говорили ни о чем другом.

— Граф… — снова и снова повторяла Сара, склонив голову набок и с гордостью глядя на него.

— Что скажешь насчет Мальборо?

— Мальборо. — Сара попробовала имя на вкус. — Звучит величественно.

— Это имя когда-то было в моей семье. Леи были графами Мальборо.

— Мальборо! — воскликнула Сара. — О, мне нравится! — Она обвила его руками. — О, милорд Мальборо, какой это счастливый день!

Джон осторожно напомнил ей, что титул еще не их. Сначала нужно поработать.

Так что в эти дни, которые должны были быть совершенно безмятежными, Сара жаждала вернуться в Кокпит.

***

Принцесса Мария Оранская все больше тревожилась по мере приближения к родной земле. Не лучший повод для возвращения, да и, по правде говоря, возвращаться ей совсем не хотелось. Она помнила, как, в последний раз глядя на удаляющийся берег Англии, видела его сквозь пелену слез и верила, что броситься за борт доставило бы ей больше удовольствия, чем что-либо иное. Казалось невероятным, что теперь она желает, чтобы корабль повернул и увез ее обратно в Голландию.

Но она изменилась со времен своего замужества, когда была рыдающей невестой. Она научилась любить Вильгельма, думать лишь о его благе и его желаниях, сделав их своими.

Она хотела идеального брака и уверяла себя, что нашла его. О, она готова была признать, что другие, возможно, не осознают ценности Вильгельма. Он был великим вождем, великим героем, и если порой он бывал резок, даже груб, то лишь потому, что ненавидел лицемерие и притворство в любом их проявлении; к тому же он жестоко страдал, а это, как всем известно, может испортить характер. Вильгельм был самым замечательным человеком в мире, идеальным мужем, и Мария не позволяла себе думать иначе.

Она послушно ненавидела своего отца, когда этого желал Вильгельм, хотя Яков всегда был к ней добр. Иногда она вспоминала, как он сажал ее на колени и заставлял разговаривать с людьми, приходившими к нему по делам, заявляя, что она все понимает. Она верила дурным слухам, которые слышала о нем, и когда Анна и другие рассказывали ей, на какие злодейства он готов пойти, чтобы вернуть католичество в Англию, — вплоть до того, чтобы подсунуть подложного младенца в грелке в постель своей жены, — она готова была поверить и в это. Она знала, что Элизабет Вильерс — любовница Вильгельма, и старалась в это не верить. Элизабет была с ней и сейчас, и она гадала, продолжатся ли их отношения, когда они окажутся в Англии.

Какое удовольствие было бы вернуться к тихой жизни во Дворце в лесу, в Лоо и Хонселарсдейке, где Вильгельм строил дворцы и разбивал сады. Она могла представить себе такое восхитительное существование. Разбивать сады с Вильгельмом, почтительно слушать его разговоры о государственных делах, играть в карты по вечерам или танцевать. О, как она любила танцевать, но, конечно, в Голландии танцевали мало. Может быть, в Лондоне… но Вильгельм не захочет веселого двора. Это слишком напоминало бы ее дядюшек Карла и… Вильгельма. Никогда не было двух менее похожих людей.

Мария увидит свою старую подругу Фрэнсис Эпсли. «Аурелия», как она ее называла, и «дорогой муж». Глупая фантазия, но любовь между ними была болезненно-страстной, и Мария продолжала считать себя женой Фрэнсис даже после замужества с Вильгельмом. Когда она прибудет в Англию, этому не должно быть места. В жизни Марии не было места ни для чего, кроме как быть послушной женой одному человеку — и этот человек был ее собственный дорогой муж Вильгельм.

Она нахмурилась, думая о дружбе Анны с Сарой Черчилль. «Неразумно! — подумала она. — И я не верю, что Сара Черчилль — лучшая подруга, какую только можно пожелать Анне».

Возможно, когда они снова будут вместе, она сможет сломить это господство. Анна была похожа на нее тем, что находила удовольствие в пылкой дружбе с женщинами. Она, Мария, эту привычку переросла — привычку не только глупую, но и опасную. Возможно, добравшись до Англии, она не станет часто видеться с Фрэнсис. Теперь, когда у нее был такой идеальный муж, у нее не было ни нужды, ни желания заводить подруг, и она, по правде говоря, строго воздерживалась от этого, хотя и не признавалась, что делает это ради самозащиты.

Вдали показалась земля, и ей нужно было собраться с мыслями. Начинался один из самых трудных периодов в ее жизни. Это было не обычное возвращение домой. Она возвращалась в Англию, потому что ее муж изгнал ее отца. Она не говорила Вильгельму, но в Голландии давно молилась о примирении между отцом и мужем. Мария ненавидела любые распри. Она так хорошо знала, чего хочет: быть в добрых отношениях с окружающими, болтать без умолку — не о великих делах, а о картах, танцах, садах и изящном рукоделии, хотя в последнее время глаза ее слишком ослабли, чтобы предаваться последнему. Она хотела слышать вокруг себя смех, и, хотя она была набожна и ее вера, протестантская вера, была одной из двух величайших страстей в ее жизни — второй был ее муж, — это не означало, что она не любила веселиться.

Но Вильгельм хмурился при виде легкомыслия, хотя теперь она получила от него особое указание — не выглядеть по прибытии удрученной. Он знал, что при мыслях о судьбе отца ее охватывает уныние, и предостерегал, что этого нельзя показывать англичанам. У них не должно сложиться впечатление, будто она является к ним кающейся грешницей. Она не должна выказывать скорби по поводу падения своего отца, которое он столь щедро заслужил. Она должна улыбаться и казаться счастливой. Милостиво принять корону. Он требовал от нее улыбок, когда она сойдет на английский берег.

Как странно! Так часто в Голландии ей приходилось сдерживать свое веселье, а теперь она должна изображать радость, ибо, по правде говоря, чем ближе она подплывала к Англии, тем меньше радости чувствовала. Она не могла выбросить из головы воспоминания детства, как отец входил в детскую, подхватывал ее на руки и называл своей дражайшей дочерью. Она не могла перестать думать о своей прекрасной итальянской мачехе, которая не выказывала ей ничего, кроме доброты, и смеясь называла ее своим «милым Лимончиком» за то, что она вышла замуж за принца Оранского.

Вместо этого она должна была помнить о безрассудствах своего отца, его распутстве, его постыдном правлении, когда он изгонял протестантов с главных постов и пытался заменить их католиками, о его жестокости после Седжмура, ибо, хотя вину возлагали на Джеффриса, королем был Яков, а значит, главная ответственность лежала на нем; она не должна забывать о гнусности истории с грелкой. Именно мысли о Седжмуре ожесточали ее сердце; так было всегда. После этого Вильгельму не составило большого труда настроить ее против отца. Когда она думала о Джемми, державшем ее за руку в танце, о его темных глазах, горевших… не то чтобы страстной любовью, но, можно ли сказать, страстной дружбой?.. когда она думала о том, как эту прелестную голову отделили от прекрасного тела по приказу ее отца, тогда она могла его ненавидеть. Яков, герцог Монмут, самый красивый мужчина в мире (ибо, сколь бы ни был восхитителен Вильгельм, даже она не могла назвать его красивым), приезжал в Гаагу, танцевал, как только он умел, учил ее кататься на коньках… и то были дни, не похожие ни на какие другие. Но Джемми был мертв, и Яков убил его.

«Мой отец убил Джемми». Вот что она должна была повторять себе, и тогда яростный гнев сокрушал ее спокойствие, и она знала, что войдет во дворец, где еще недавно жили ее отец и мачеха, и сможет смеяться и быть веселой, и говорить себе: «Он заслуживает своих страданий… за то, что сделал с прекрасным Джемми».

— Ваше Высочество, нам следует готовиться к высадке.