Виктория Холт – Бремя короны (страница 68)

Он послал за юным Генрихом.

В глазах Принца читалось едва заметное недовольство. Король знал, что это значит. Ему скоро исполнится пятнадцать, и его тяготил столь пристальный отцовский надзор.

Часто Король внушал сыну, как много от него зависит, какая великая ответственность ляжет на его плечи, и именно тогда он начинал испытывать легкое беспокойство, видя отрешенный взгляд мальчика, означавший, что тот видит время, когда станет королем, и воображает, что будет делать, когда отца больше не будет рядом, чтобы сдерживать его.

— Будьте благодарны, милорд, за доброе здоровье и внешность Принца, а также за его популярность в народе, — говорили министры.

— Я благодарен, — отвечал Король, — но иногда мне кажется, было бы лучше, будь он чуть больше похож на своего брата Артура.

— Принц будет сильным, милорд. Не бойтесь этого.

Он вздыхал и полагал, что они правы. Он знал: некоторые из тех, кто желал ему добра, считали, что он сам ищет неприятности; он никогда не был спокоен и всегда ждал беды. Что ж, так оно и было; но это объяснялось тем, как именно он пришел к короне.

Теперь он посмотрел на сына.

— Ты, несомненно, слышал новости. Эрцгерцог Филипп потерпел кораблекрушение у наших берегов. Он в Мелкомб-Реджисе со своей женой.

— Да, — ответил Генрих. — Я слышал. Филипп и сестра Екатерины.

Король нахмурился. Придется выказывать Екатерине чуть больше уважения теперь, когда ее сестра и зять здесь, предположил он. Но его слегка раздражало, что сын упомянул ее.

— Ты вечно твердишь, что тебе не позволяют принимать достаточно участия в важных делах. Что ж, сын мой, вот твой шанс. Филиппа нужно приветствовать на наших берегах. Совершенно очевидно, что я не могу поехать встречать его сам. Я же не хочу обращаться с ним так, словно он завоеватель, верно? Но я желаю оказать ему честь. Я намерен сделать этот визит незабываемым... как для себя, так и для него. Посему я пошлю тебя, сын мой, приветствовать его. Ты поедешь во главе отряда и встретишь его от моего имени.

Глаза Генриха заблестели. «Как он любит быть на виду! — подумал Король. — Как непохож на Артура!»

— Ты будешь обращаться с Филиппом со всем почтением. Ты окажешь ему теплый прием. Ты скажешь ему о нашей радости по поводу его прибытия. А теперь иди и готовься к отъезду. Я увижу тебя перед тем, как ты отправишься, и проинструктирую, что тебе надлежит сказать нашему гостю.

Генрих сказал:

— Да, милорд.

Он сгорал от нетерпения уйти, думая: «Что мне надеть? Что сказать?» Филипп Австрийский... сын Максимилиана... один из самых важных людей в Европе, тот, чьей дружбы так жаждал его отец. Он превзойдет всех. Он покажет всем, как умеет справляться с деликатными поручениями...

— Теперь можешь идти, — сказал Король. — Я увижу тебя перед отъездом.

Генрих умчался, зовя Чарльза Брэндона, Маунтджоя... всех своих друзей.

Наконец-то ему доверили важную миссию!

В своих покоях Екатерина услышала новости. Ее страдания не уменьшились с тех пор, как она прибыла ко Двору. На самом деле, ей казалось, что они стали еще унизительнее; ибо здесь она вынуждена была жить рядом с богачами и наблюдать, что самый скромный сквайр устроен с большим комфортом, чем она. Поразительно, как быстро слуги улавливали пренебрежение своих хозяев и не упускали времени отразить его в своем поведении. Правда, ей и ее свите подавали еду с королевской кухни, но она всегда была остывшей, когда доходила до них, и очевидно состояла из тех объедков, что считались непригодными для королевского стола.

Она почти ничего не ела. Гордость не позволяла. Более того, она обнаружила, что аппетит ее пропал; она пребывала в состоянии постоянной тревоги. Отец не отвечал на ее мольбы, и она знала, что бесполезно взывать к королю Генриху.

Все ее надежды были сосредоточены на принце Уэльском, ибо у него всегда находилась для нее добрая улыбка при встрече. Возможно, немного покровительственная, и в ней сквозило ощущение превосходства, но в этой улыбке было что-то защитное, а Екатерина остро нуждалась в защите.

Поэтому, когда до нее дошла весть, что ее сестра и зять находятся в стране, ее охватила безумная надежда. Прошли годы с тех пор, как она видела Хуану, но увидеть ее снова было бы чудесно. Она сможет поговорить с ней. Она заставит ее понять, каково ее положение здесь. Хуана теперь важна: Королева Кастилии. Хуана может помочь ей.

Это может стать спасением.

В состоянии полной надежд решимости она ожидала прибытия сестры и зятя.

Было назначено место встречи — Уинчестер. Ричарда Фокса, епископа Уинчестерского, уже предупредили: когда прибудет Филипп, ему следует оказать самый лучший и щедрый прием. Филипп должен чувствовать, что нет и намека на то, что он пленник. Он — почетный гость.

Филипп прибыл в Уинчестер весьма довольный поворотом событий. До него уже дошли вести, что не все его корабли погибли. Многим удалось добраться до порта, и, хотя они были повреждены, их можно было починить и вернуть в строй. Тем временем он находился в Англии и готовился встретиться с лукавым Королем; он с большим нетерпением ждал этой встречи.

Более того, он был особенно доволен тем, что оставил Хуану в Уолвертон-Мэноре в Дорсете, куда они приехали из Мелкомб-Реджиса и где их — поскольку таково было желание Короля — развлекали с такой роскошью, какую только можно было собрать.

Хуана протестовала. Она желала сопровождать его. Она не хотела выпускать его из виду. Но он был непреклонен. Кораблекрушение повлияло на нее сильнее, чем она осознавала. Она была расстроена. Она была перевозбуждена. Она находилась в слабом состоянии. Он опасался за ее здоровье.

Она смотрела на него сузившимися глазами, и он был вынужден пригрозить ей. Если она не согласится остаться и отдохнуть, он велит запереть ее. Она страдала периодическим безумием, и весь мир знал об этом. Ему не составит труда заставить людей поверить, что ее буйство стало настолько опасным для окружающих, что ее необходимо держать под стражей.

Эта угроза успокоила ее лучше, чем что-либо иное, ибо, хотя она и была Королевой Кастилии, Филипп был могущественнее, и каждый член ее свиты согласился бы с ним, что она страдает от приступов безумия.

Он успокоил ее; он был с ней ласков; он провел с ней ночь — что смягчало ее больше всего; и утром смог в одиночестве уехать в Уинчестер, предупредив ее слуг, что ей нужен долгий отдых, прежде чем пуститься в путь до Виндзора.

Наслаждаясь свободой от приторной преданности жены, он пребывал в отличной форме, готовый к приключениям; и когда он услышал, что принц Уэльский едет встречать его от имени Короля, это его весьма позабавило. Мальчику не было и пятнадцати, он был полон жизни и рвался с поводка. Филипп предвкушал занимательную встречу.

Юный Генрих тем временем репетировал, что скажет Филиппу. Филипп красив, а значит, тщеславен, полагал он. Филипп важен для его отца; следовательно, он должен относиться к нему с величайшим почтением. В то же время он должен дать Эрцгерцогу понять, что и сам он — фигура немалая: принц Уэльский, будущий король, тот, с кем придется считаться в будущем.

Они встретились во дворце Епископа и стояли лицом к лицу, улыбаясь друг другу. Речи, которые репетировал Генрих, были забыты. Он сказал:

— Что ж, милорд Эрцгерцог, вы и впрямь так красивы, как говорят.

Филипп был удивлен и развеселен.

— Милорд Принц, — ответил он, — вижу, до вас доходили рассказы обо мне, подобные тем, что я слышал о вас. И я соглашусь с вами... они не лгут. Вы именно таков, как я слышал, хотя, признаюсь, я полагал, что это по большей части лесть.

Лучшего начала и быть не могло. Филипп точно знал, как угодить мальчику, и пустил в ход все свое немалое обаяние.

Что до юного Генриха, он был в восторге; он чувствовал, что его первая дипломатическая миссия увенчалась полным успехом.

Прежде чем они сели за роскошный банкет, приготовленный слугами Епископа, они уже стали лучшими друзьями. Филипп объяснил, что оставил Хуану позади, чтобы она набралась сил после страшного испытания на море. Генрих хотел услышать о кораблекрушении и слушал рассказ Филиппа как завороженный.

Это было драматично. Генрих представлял этого молодого человека — который уже стал для него героем, — отдающим приказы на палубе.

— Мы думали, что пришел наш последний час. Тогда я взмолился Богу. Я встал на колени и просил сохранить мне жизнь. Я верю — быть может, вы сочтете, что я неправ, — что у меня еще есть работа здесь, на Земле, и время покинуть ее еще не пришло.

Генрих возразил, что вовсе не считает Эрцгерцога неправым, и Бог, должно быть, понял это.

— Я поклялся Деве Марии, что совершу два паломничества, если она заступится за меня. Я обещал ей, что отправлюсь в ее церкви в Монтсеррате и Гваделупе и воздам ей почести там, если она лишь умолит Бога спасти мне жизнь.

— И она это сделала, — сказал Генрих; глаза его блестели от религиозного пыла. Рыцари вызывали еще большее восхищение, если сочетали набожность с отвагой.

— С того мгновения ветер стих. Дождь унялся настолько, что мы смогли разглядеть очертания английского берега, — продолжал Филипп.

Это было не совсем правдой, но Филипп не мог удержаться от того, чтобы не драматизировать историю для столь завороженного слушателя.

— Вмешались Небеса, — набожно произнес Генрих.