Виктория Холт – Бремя короны (страница 46)

Она прошептала:

— Благодарю вас.

Он ликовал. «Это, — подумал он, — счастливейший миг в моей жизни». И тут же вспомнил, что она — невеста Артура, и что Артуру достанется не только она, но и корона. Его счастье тут же омрачилось; он через силу заставил губы растянуться в улыбке; неугомонный Скелтон говорил, что в гневе рот выдает его. «Этот рот отправит людей на плаху, когда... я имею в виду, если вы когда-нибудь станете королем».

Так что он улыбался и гадал, почему Скелтон часто говорил так, будто однажды он станет Королем. Если Артур умрет... но ведь Артур женится, а у женатых людей рождаются сыновья... Если у Артура родится сын, это будет конец его надеждам. И эта прекрасная девушка поможет ему заполучить сына. По сути, она — враг. Но он не мог думать о ней как о враге.

Поэтому он улыбался народу, уверенный, что он вызывает у них почти такой же интерес, как и испанская Принцесса. На улицах устраивали чудесные представления. Их приветствовали девы и святые, но больше всего Генриху понравился замок, воздвигнутый возле таверны «Сокол»; он выглядел совсем как настоящий. Ехать по Корнхиллу было невероятно увлекательно. В Чипсайде из фонтанов лилось даровое вино, которым люди угощались весьма щедро. И повсюду звучали хвалы Артуру и его невесте.

Так Генрих отвел ее во дворец епископа, рядом с собором, где она должна была отдохнуть несколько дней перед церемонией бракосочетания.

Затем снова настал черед Генриха вести ее из дворца епископа в собор Святого Павла.

Он был от нее в восторге и не мог оторвать глаз.

В ней было что-то столь странное и экзотическое, что отличало ее от любой женщины, которую он когда-либо знал. Он думал о том, как прошло ее детство в диковинных мавританских дворцах; думал обо всех богатых вещах, которые она привезла с собой в Англию. Он знал, что при мысли о них глаза отца загорались удовольствием, и тот потирал руки в предвкушении обладания ими. Дочь Монархов Испании! Как же это волнительно. Он слышал, что повозки, прибывшие с ней, полны бесценных сокровищ: ковров изысканной работы, кроватей с затейливой резьбой, тканей тончайшей выделки, не говоря уж о драгоценностях и серебряной утвари. И всё это — для Артура!

Теперь он не мог отвести от нее взгляд. На ней был чепец из белого шелка с накидкой, усыпанной золотом и разноцветными камнями. Она закрывала половину лица и значительную часть фигуры. Она сказала ему, что это называется мантилья. Платье ее было в складку и расходилось на обручах от крошечной талии. Впервые Генрих увидел этот фасон, который ему предстояло видеть еще много раз, ибо его заметили многие дамы, решившие ему подражать.

Ему доставляло удовольствие вести ее к собору, и все это время он подавлял зависть к Артуру.

А в соборе ждал Артур, облаченный в белый атлас; он выглядел красивым и чуть менее хрупким, чем обычно.

Генрих заметил, что родителей нет рядом, и старался не поднимать глаз на зарешеченную ложу, откуда, как он знал, они наблюдали.

И так Артур обвенчался с Принцессой Испании, и теперь Артур вел свою невесту к дверям собора, чтобы люди на улицах могли их увидеть.

Ликование было оглушительным. Не было сомнений, что народ доволен принцем Артуром и его испанской Принцессой.

Теперь Генрих снова вышел на передний план, ибо его задачей было проводить невесту из собора во дворец епископа, где их ждал банкет. Его тетушка Сесилия, овдовевшая после смерти мужа лорда Уэллса года три назад, была одной из тех, кто нес шлейф.

Пир начался. Роскошь должна была быть такой, чтобы впечатлить испанцев, и Король твердо решил: как бы он ни сожалел о потраченных деньгах, поводов для жалоб быть не должно.

А после пира последовала церемония укладывания в постель, которая вызывала столько тревог не только у новобрачных, но и у Короля с Королевой.

Сперва постель нужно было осмотреть на предмет спрятанного оружия — ножей и кинжалов, укрытых в перинах. Настал момент, которого так страшились и Артур, и Екатерина.

Звучали обычные скабрезности, и Артур был рад, что Екатерина не знает языка. Ложе окурили благовониями и окропили святой водой, а слово, звучавшее чаще всего, было «плодовитость». Екатерина всегда знала, что первейший долг Принцессы — рожать детей, но она боялась и очень мало знала о процессе, необходимом для их появления.

Дамы раздели Екатерину и, все еще под вуалью и в ночной сорочке, проводили ее в спальню. Ввели Артура — его точно так же разоблачили слуги, — и двое молодых людей с опаской встали друг напротив друга.

Пологи кровати отдернули. Ложе благословили, и момент настал.

Тогда к ним подошел Король и произнес тихим голосом, который мало кто слышал, кроме жениха и невесты:

— Вы еще юны. У вас впереди много времени. Вы не готовы к браку. Консуммации быть не должно... пока вы не станете немного старше.

Он с тревогой смотрел на сына. Волноваться не стоило. Артур выглядел несказанно, бесконечно обрадованным.

Екатерина тоже улыбалась.

Так их уложили в постель, где они легли бок о бок. Артур потянулся к руке Екатерины и крепко сжал ее; и они тихо беседовали на латыни... пока не уснули.

***

Празднества продолжались. Перед Вестминстер-холлом устроили ристалище. Для королевской свиты возвели ложу, задрапированную золотой парчой; а вокруг всей площадки построили помосты, чтобы народ мог сидеть и наблюдать за турниром. Это было встречено с величайшим восторгом. Люди заявляли, что никогда не видели такого развлечения и хотели бы, чтобы свадьбы играли каждую неделю. Чудесно было видеть рыцарей, сшибающихся друг с другом. Люди указывали на знаменитостей, узнавая их. Конечно, все знали Короля, Королеву и королевских детей, но такие фигуры, как маркиз Дорсет, граф Эссекс и лорд Уильям Куртене, оставались для них лишь именами, пока они не увидели их во плоти на арене.

В сумерках общество вернулось в Вестминстер-холл для пира и танцев, и Екатерина должна была раздавать призы, выигранные на турнире.

Дамы заняли места по левую руку от Короля — Екатерина с королевой Елизаветой, мать Короля графиня Ричмонд, принцессы Маргарита и Мария, а также другие члены семьи, такие как леди Уэллс. По правую руку от Короля сидели Артур, Генрих и другие вельможи, размещенные согласно их рангу.

Представления были прекрасны, и все делалось в честь бракосочетания; было много танцев и пения.

Артур, разумеется, должен был танцевать, и Король предложил, чтобы с ним выступила его тетушка Сесилия. «Всегда, — подумал Генрих, — ему приходится танцевать с пожилыми людьми. Отец боится, что молодые будут танцевать слишком быстро для него». Артур, однако, выглядел грациозно в своем белом атласе, а тетушка Сесилия явно решила не принуждать его к излишнему напряжению, ловко создавая впечатление, что делает это ради своего блага, а не ради него.

Юный Генрих ждал своего часа. Когда он настанет, он им покажет. Никому не придется сдерживать его темп. Он всегда преуспевал в танцах и собирался продемонстрировать собравшемуся обществу, насколько он лучше своего брата.

Его взгляд упал на сестру Маргариту. Они с Маргаритой никогда не были добрыми друзьями, но он восхищался тем, как она танцует. Она была так же хороша, как и он... или почти так же. Вдвоем они могли бы поразить общество.

Ему не терпелось. Он подошел к ней и взял за руку. Она тоже жаждала танцевать. Она хотела получить свою долю аплодисментов, доставшихся другим за то, что, как она знала, она умела делать гораздо лучше.

На секунду она нахмурилась, глядя на брата. Затем улыбнулась. Ей пришлось признать, что он тоже умеет хорошо танцевать, и вместе они составят идеальную пару.

И они пустились в пляс; музыканты, глядя на них, заиграли более неистово, и, мельком взглянув на Короля, Генрих увидел, что отец доволен... даже более чем доволен... скорее горд этими двумя своими яркими, здоровыми детьми.

— Быстрее, быстрее! — крикнул Генрих и, поскольку верхнее платье мешало ему, сбросил его и подбросил высоко в воздух, чтобы с большей свободой танцевать еще энергичнее. Публика аплодировала, наблюдая за юной парой, скачущей в центре зала.

Наконец музыка смолкла. Танец окончился. Аплодисменты были восторженными, и даже Король улыбался.

Генрих посмотрел на Екатерину. Она хлопала в ладоши, улыбаясь.

Генрих поклонился родителям, а затем ей.

«Я уверен, — думал Генрих, — я понравился бы Екатерине больше, чем Артур».

***

Дадли и Эмпсон принесли Королю оценку приданого Инфанты.

— Около ста тысяч крон, милорд, — с удовлетворением произнес Дадли.

— Изрядная сумма, — размышлял Король, и глаза его сверкнули удовольствием. Его пальцы шевелились так, словно уже сжимали эти предметы, чтобы добавить их стоимость к своей казне.

— Можно сказать, что эти ценности принадлежат вам, Сир, — заметил Эмпсон. — В конце концов, это приданое Принцессы.

— Но каковы были правила, установленные Монархами?

— Что товары должны оставаться во владении Инфанты до тех пор, пока не будет выплачена вторая половина приданого.

— Это произойдет через год.

— Верно, милорд, но мы могли бы найти хорошее применение этим вещам уже сейчас. Впрочем, возможно, стоит спросить совета.

— Де Айяла? — произнес Король и покачал головой. — Возможно, де Пуэбла.

— От него мы скорее добьемся желаемого. Полагаю, он жаждет угодить нам, ибо не пользуется у Монархов такой благосклонностью, как, к примеру, де Айяла.