Виктория Холт – Бремя короны (страница 39)

Так говорил Скелтон — с усмешкой, непочтительно, сыпля анекдотами. С ним было очень увлекательно.

Скелтон радовался, что он не наставник Артура.

— С нашим принцем Уэльским не повеселишься, — говорил он. — Он очень серьезный юный джентльмен. Не то что вы, милорд Йорк... ах, милорд Йорк, мой принц Генрих, мой прилежный ученик... вот мужчина... мужчина, который был рожден стать королем.

Скелтон никогда не должен покидать его, если Генрих сможет этому воспрепятствовать.

Генрих много размышлял об отце и пришел к выводу, что тот на самом деле не получает удовольствия от королевского сана, что казалось странным, ибо для самого Генриха это представлялось высшим достижением — залогом счастья и удовлетворения.

Порой Король вел себя весьма странно. Генрих вспомнил случай, произошедший не так давно, который позволил ему заглянуть в самую суть отцовской натуры.

Это случилось на арене. Король содержал большой зверинец и очень любил зрелища с участием животных. Юный Генрих полагал, что отец постоянно пытался заставить людей полюбить его. Он демонстрировал им свою снисходительность к врагам; те всегда присутствовали на турнирах и представлениях на арене. Но сам он всегда выглядел столь суровым и редко улыбался. Улыбнись он хоть раз, заговори с кем-нибудь по-дружески — и его любили бы куда больше, ведь он и правда простил Ламберта Симнела, да и Перкина Уорбека тоже... на очень долгое время. «Будь я Королем...» — подумал Генрих. Это наблюдение приходило ему в голову постоянно.

Но в тот день на арену вывели королевского льва. Это был свирепый и великолепный зверь, и когда на него спускали собак, он неизменно выходил победителем. Звали его Рекс, что означало «Король».

В тот день против него выставили четырех мастифов. Собакам никогда прежде не удавалось одолеть Рекса, но в этот раз им повезло. Юный Генрих любил собак, и они дали великолепный бой старому Рексу. Они были потрепаны и изранены... но в конце концов собаки одержали верх, и Рекс остался лежать, умирая, в центре арены.

Первым порывом юного Генриха было закричать от восторга, но он перехватил суровый взгляд отца; мать, сидевшая рядом с Королем, тоже наблюдала за Генрихом, и в ее взоре читалась мольба сдержать свой пыл. И тогда он осознал: Король усмотрел в этом эпизоде некий знак. На Короля напали и убили его. Бедный Рекс больше не был царем зверей.

Это был символ. Обычные псы набросились на царя зверей и прикончили его. Рекс был Королем. Генрих ясно понял это, когда Джон Скелтон указал ему на сей факт.

Король покинул арену в молчании. Люди решили, что он просто любил своего льва. Но дело было не только в этом. Еще до заката тех четырех псов-победителей вывели из псарен и вздернули на виселицах прямо на арене. Их тела болтались там два дня на всеобщем обозрении.

Это был символ и предупреждение всем потенциальным изменникам. Мастифы убили царя зверей. Следовательно, они были предателями.

Генрих был несколько озадачен. Он обсудил это со Скелтоном.

— Но ведь собаки не виноваты. Их выпустили на арену драться с Рексом, — заметил он.

Скелтон ответил:

— Не обязательно быть виноватым, чтобы тебя повесили как предателя.

— Тогда как же им этого избежать?

— Никак. Юный Уорик ведь не мог этого избежать, не так ли? Он был рожден тем, кем был... а значит, был возможным предателем, если бы другой занял трон.

— Уорик хотел занять место моего отца, — сказал Генрих.

Скелтон низко поклонился.

— Ах, благородные Тюдоры. Боже упаси, я и забыл. У них есть право на трон. Ранг Ланкастеров! Конечно. Конечно. Йорк должен уступить дорогу Тюдорам.

Генрих рассмеялся, как часто бывало над словами Скелтона. Но он не стал бы повторять многое из сказанного наставником, ибо понимал: сделай он это, он лишится учителя, а тот — кто знает — возможно, и головы. Однако благодаря намекам Скелтона он точно знал, что отец очень боится, как бы кто-нибудь не восстал и не отнял у него трон.

Был и другой случай, когда Король приказал убить одного из своих лучших соколов. Это поразило юного Генриха. Он любил собственных соколов и не мог взять в толк, почему нужно уничтожать самого лучшего из всех.

Ему сказали, что сокол схватился с орлом. И одолел его. А всем известно, что орел — царь птиц, так же как лев — царь зверей.

Король тогда произнес:

— Негоже какому-либо подданному наносить такую обиду своему лорду и повелителю.

Генрих был в недоумении. За разъяснениями он обратился к Скелтону.

— Это притча, милорд. Ваш благородный отец любит притчи. Это потому, что он видит себя нашим богом. Он желает напомнить, что не потерпит предателей. Любой, кто угрожает его трону, пойдет путем мастифов и сокола. Бедные невинные создания, с которыми пришлось так печально обойтись, дабы преподать урок человеческим подданным Короля.

— Я бы никогда не уничтожил своего лучшего сокола, — заявил Генрих.

— Будем надеяться, дорогой милорд, что если вы взойдете на трон, вам никогда не придется преподавать нам всем подобные уроки.

— Я бы просто подождал, пока появятся настоящие предатели, а потом отрубил бы им головы.

— Ах, если мой Принц когда-нибудь взойдет на престол, головы покатятся, не так ли?

— Головы предателей — да.

— А предателями будут все, кто воспротивится воле моего лорда. Ах, но такие речи — измена... нашему господину Королю и принцу Уэльскому. Я должен быть осторожен, иначе окажусь висящим рядом с мастифами.

— Я бы этого не допустил, добрый Скелтон, — сказал Генрих.

Скелтон рассмеялся и, приблизившись к Генриху, прошептал ему на ухо:

— Ах, но, милорд Принц, вы ведь не Король... пока.

— Вы говорите «пока»... добрый Скелтон, так, словно... словно...

Скелтон рассмеялся.

— Жизнь полна случайностей, — сказал он. — В данный момент вы второй в очереди...

— Скелтон, вы посещали прорицателей и мудрецов?

Скелтон покачал головой.

— Мудрость исходит из этой головы, милорд. И она говорит мне, что... есть шанс... Разумеется, когда у нашего принца Уэльского появятся сыновья... тогда, милорд Йорк, ваши шансы будут таять с рождением каждого из них.

— Артур не слишком силен. Как вы думаете, он способен сделать то, что необходимо для зачатия детей?

Скелтон лукаво посмотрел на ученика.

— Есть только один, милорд, кто может ответить на этот вопрос.

— Кто? Где он? Найдите его...

— Мне не нужно его искать. Он здесь, с нами, прямо сейчас.

— Шепните мне его имя.

Скелтон приблизил губы к уху Принца и произнес:

— Отец Время.

Генрих почувствовал раздражение и удалился в дурном расположении духа, рассерженный даже на Скелтона.

Теперь он смотрел из окон — стоял унылый и туманный октябрьский день. Он любил весну — чудесную пору, когда мир, отдохнув от зимы, начинал расцветать вновь. Весну, жаркое лето... поездки по стране, чтобы принимать приветствия народа, позволять им видеть, какого прекрасного сына вырастил для них Король. «Увы, — воображал он их слова. — Ему следовало бы родиться первым».

Он нетерпеливо провел пальцем по выступу сиденья у окна. Оно было украшено розами. Розами Тюдоров, как их называли. Розы были повсюду. Разумеется, красные были самыми заметными, потому что красная роза Ланкастеров слегка превосходила белую розу Йорков. Теперь они переплелись; но ему нравилось вспоминать о белой розе. Его прославленный дед с гордостью носил её. Именно он впечатлял Генриха — а вовсе не безвестные Тюдоры. В садах еще держались некоторые розы, словно не желая уходить. Летом они представляли собой красочное зрелище. Он любил бегать по траве мимо статуй в конец сада, где располагалось строение, называемое Домами Утех.

Там можно было играть в игры, в которых он начинал преуспевать. Он достиг подлинного мастерства в теннисе и обожал эту игру. Артур никогда с ним не играл. Зато он играл с другими и почти неизменно выигрывал. Иногда он задавался вопросом, не поддаются ли ему, потому что он мог довольно сильно разозлиться в случае проигрыша. Он никогда не говорил об этом вслух, но старался больше не играть с тем, кто его победил. Скелтон это заметил — Скелтон замечал всё.

— Ненавидеть проигрыш — это прекрасно. Естественно, правильно и должно, но вот показывать свою ненависть... это уже совсем другое дело.

Бывали моменты, когда он жалел, что Скелтон столь проницателен. Иногда они играли в шахматы.

— Итак, милорд герцог, — сказал однажды Скелтон, — каково ваше настроение сегодня? Позволено ли мне будет обыграть вас? Или ваш нрав этого не вынесет?

— Скелтон, ты плут, — сказал он, — победит сильнейший.

— Ах, вот как вы желаете? Что ж, прекрасно. Я просто хотел знать, с чем мне считаться: с мастерством милорда герцога или с его нравом.

Он видел слишком многое, знал слишком много. Бывали моменты, когда Генриху казалось, что он избавился бы от этого человека, будь на то его воля. Но он знал, что никогда этого не сделает. Скелтон был слишком умен, слишком забавен.

Ему хотелось сыграть в теннис, и он был не в настроении проигрывать, поэтому выбрал одного из своих сквайров, которому не хватало мастерства, чтобы победить его, даже если бы тот не знал, что делать это неблагоразумно.

— Идем, — сказал он. — Я желаю на теннисный корт. Успеем сыграть партию до темноты.

И они пошли; а пока они играли, к речному берегу причалила баржа. Генрих бросил ракетку и побежал посмотреть, что это значит.