Виктория Холлидей – Там, где танцуют дикие сердца (страница 67)

— У тебя был брат?

Он закрывает глаза на секунду, а потом смотрит куда-то в пустоту, поверх меня, через всю комнату.

— Был. Жив ли он сейчас — одному Богу известно. Он сбежал из дома, когда ему было тринадцать.

Мои пальцы еще крепче сжимаются на клатче.

— После того как Лео-младший ушел, я выживал, полностью подчиняясь отцу. Он был мелким преступником, выполнял грязную работенку для местной банды, — он пожимает плечами, будто рассказывает о какой-то детской забаве. — Я прятал краденое, врал полиции, обеспечивал алиби, ну, всякое такое. А потом однажды он допустил меня к большому делу. Я тогда был на седьмом небе, отец взял меня с собой, работать с ним и его бандитскими дружками. Он почти ничего мне не рассказал, просто велел слушаться и делать все, как скажут. Ну я и делал. Мы вломились в склад в Бронксе. План был — украсть партию оружия, которую там хранили.

Он глубоко вдыхает и проводит ладонью по лицу, будто пытается стереть воспоминания с кожи.

— Когда мы оказались внутри, и парни начали грузить ящики, отец сунул мне пистолет. Я никогда раньше не держал оружие, и помню, как удивился, насколько оно тяжелое. Он снял его с предохранителя, а потом велел мне направить дуло на дверь, которая вела к черному выходу, и сказал, что, если кто-нибудь войдет в эту дверь, я должен его пристрелить.

Он подавляет смешок, полный горечи.

— Я даже не был уверен, где у него спусковой крючок.

Мое сердце гулко бьется, и я вдруг понимаю, что затаила дыхание.

— Долго ждать не пришлось. Кто-то и правда вошел в ту дверь. Охранник, который, скорее всего, вообще не знал, что в ящиках. Но я сделал то, что велел мне отец. Я навел на него пистолет и нажал на то, что, как я думал, было спуском. Отдача сбила меня с ног, я рухнул на спину… но попал точно. Убил его. Быстро и чисто.

Из легких вырывается воздух, я сглатываю.

— Сколько тебе было лет? — шепчу я.

Он поднимает взгляд, и в его глазах нет ни единой эмоции.

— Девять.

Я неправильно сглатываю слюну и начинаю захлебываться. Брови Бенито хмурятся — в нем будто мелькает тревога, но он не двигается с места. Когда приступ проходит, я поднимаю глаза. Он все так же стоит, не шелохнувшись. Никакой реакции.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спрашиваю я хриплым голосом.

Он колеблется.

— Я хочу, чтобы ты меня поняла. Хочу, чтобы ты знала, почему я такой, какой есть.

Я вглядываюсь в него в поисках хоть намека на мягкость, но он не двигается с места.

— Нас все равно поймали на выходе, — вздыхает он, и плечи слегка опускаются. — Я был настолько ошеломлен тем, что только что сделал, что просто не мог пошевелиться. И тогда мой отец бросил меня там и уехал с товаром и остальными.

Что?

Он засовывает руки в карманы и прищуривается, глядя на меня.

— Это был мой первый урок доверия, даже родная кровь предает.

— О, Бенито…

— Не смей жалеть меня, — в его тоне слышится горечь и холод. — Этот момент изменил все. Люди, у которых мы украли, очень быстро вышли на нас и увезли меня на какую-то точку у реки. Меня избили, накачали наркотиками, пытали, но я так и не выдал ничего, ни об отце, ни о его дружках. Когда они поняли, что я не сломаюсь, попытались шантажировать его, требуя вернуть украденное. Но он сказал им оставить меня себе.

Тошнота подступает к горлу, и я прикрываю рот рукой.

— Это был мой второй урок доверия, единственный человек, для которого ты что-то значишь, — это ты сам.

Я начинаю мотать головой, но его темный взгляд приковывает меня к месту.

— Те, кто меня пытал, были настолько впечатлены моей способностью держать язык за зубами, что передали меня Джанни. К двенадцати годам у меня была самая точная и смертоносная стрельба во всей организации, и я уже шел к тому, чтобы быть официально приведенным к присяге к своему шестнадцатилетию. Это был мой третий и последний урок доверия, выживание строится на расчете. Преврати себя в ценное оружие, и тебе больше никогда не придется кому-то доверять.

Я обессиленно оседаю к стене.

— Вот почему ты мне не доверял?

— Да.

— А сейчас?

Он подходит ко мне медленно, уверенно, и останавливается в паре шагов.

— Я правда хочу доверять тебе. Больше всего на свете.

Грудь тяжело вздымается, дыхание сбивается, и несмотря на то, что его слова словно лезвием царапают мою уязвимость, я все равно тону в его трагичном, пугающе-прекрасном взгляде.

— Но?

— Это не произойдет сразу. Тебе придется быть терпеливой. Если… ты примешь меня обратно.

Моему сердцу хочется плакать. Все, что я вижу перед собой, — это одинокий, беспомощный мальчишка, вынужденный выживать самому, приученный никому не доверять.

— Ты этого хочешь? — шепчу я.

Он поднимает обе руки и бережно берет мое лицо в теплые ладони. Его глаза жадно скользят по мне.

— Это все, чего я хочу.

Когда он прижимает губы к моим, в этом нет тьмы, только свет. Нет наручников, только нежное прикосновение. И именно сейчас я понимаю: ни один из нас не помещается в четкую рамку. Мы все сложные. Я? Я темная, я дикая, но я мягкая и устойчивая. Бенито? Он темный, он жесткий, но у него легкая ладонь и большое, переполненное сердце.

И именно из-за этого людям так трудно доверять, они подвижны и постоянно меняются. И чтобы быть уязвимым перед этим, требуется некая сила, которая может ускользнуть даже от самых могущественных из нас.

Глава 37

Контесса

Каким-то образом мне удается пережить репетицию свадьбы, ни словом не обмолвившись с сестрами о том, что моя жизнь внезапно пошатнулась, как будто ось под ней сдвинулась, и я больше не знаю, где верх, а где низ.

Когда мы выходим, я сразу чувствую на себе взгляд Бенито, стоящего в углу зала. Я подхожу к нему и поднимаю глаза. Он откинулся спиной на обшитую панелями стену и смотрит на меня из-под густых ресниц, прикусив нижнюю губу.

— Мне нужно его увидеть, — говорю я тихо, но с твердостью в голосе.

Он внимательно вглядывается в мое лицо, затем медленно кивает.

— Его рейс через два часа.

Я прижимаю ладонь к его груди, ощущая, как под кожей яростно бьется сердце.

— Отведи меня к нему.

Он отталкивается от стены и засовывает руки в карманы, потом жестом предлагает мне идти вперед, к выходу и дальше по коридору.

Его ладонь касается моего плеча, и я замираю, оборачиваясь. Мы остановились у двери в другую комнату. Он стучит дважды, и кто-то открывает с той стороны.

Солдата, который отходит в сторону, я смутно помню. А потом в проеме появляется фигура Феда. Он сидит на стуле, спиной к двери, и его руки прикованы к подлокотникам наручниками.

Я чувствую, как Бенито мягко подталкивает меня в спину, заставляя войти. Я медленно обхожу комнату по краю, пока не оказываюсь напротив своего друга детства. Он поднимает голову, и его лицо тут же озаряется, несмотря на кровь, подсыхающую у губ.

Я бросаю взгляд на Бенито и на солдата:

— Можно я поговорю с ним наедине?

Челюсть у Бенито сжимается.

— Пожалуйста?

Проходит мучительно долгая пауза, прежде чем он кивает, и они оба выходят из комнаты, плотно закрывая за собой дверь.

Я неуверенно подхожу к Феду и опускаюсь на колени перед ним.

— Зачем ты вернулся? — шепчу я.