Виктория Холлидей – Там, где танцуют дикие сердца (страница 43)
— О, блядь, — выдыхает он. — Презерватив.
— Нет… — я сжимаюсь вокруг него, не позволяя выскользнуть. Я не хочу останавливаться. — Все нормально… У меня только что были месячные.
Он словно растворяется во мне и продолжает двигаться, теперь еще сильнее. С каждым его мощным толчком я с глухими ударами отскакиваю от перил балкона.
— Боже, я почти, Тесс…
Я едва не оседаю прямо тут, услышав, как он называет меня сокращенным именем. И впервые я отвечаю тем же.
— Я тоже, Бенито… — выдыхаю я.
Он замирает на долю секунды, будто осознавая, что, нравится нам это или нет, но, называя друг друга по имени вот так, в самом интимном моменте, мы переступили черту.
Он поднимает мою правую ногу и ставит ее на выступ, потом проводит пальцами между моих складок. Он теребит мой клитор, и я взрываюсь, рассыпаюсь на миллион мелких осколков. Где-то на фоне я улавливаю, как он рычит мне в ухо, вгоняет свой член до самого конца и кончает глубоко внутри.
Когда я прихожу в себя, я наполовину свешиваюсь через перила балкона, а Бенито навалился на меня сверху. Я поднимаю тяжелые веки и вижу пару лиц, повернувшихся в нашу сторону. Ни одного из них я не узнаю.
Бенито выходит из меня, его член все еще твердый, и я чувствую, как его сперма стекает по внутренней стороне моих бедер. У меня нет ни сил, ни желания двигаться, поэтому я даже не пытаюсь, даже когда он исчезает и возвращается через несколько секунд с теплым полотенцем. Я слышу, как он опускается на колени, а потом он начинает вытирать меня, вверх и вниз по ногам, особенно аккуратно обрабатывая мою чувствительную щель.
Он помогает мне выйти из трусиков, сминает их вместе с полотенцем и выбрасывает в мусорку за барной стойкой. Теперь под этим платком, который притворяется платьем, я абсолютно голая.
Его широкие ладони обхватывают мои бедра и разворачивают меня к нему лицом. И когда я встречаюсь с ним взглядом, меня будто накрывает волной.
— Ты в порядке? — мягко спрашивает он.
Я снова киваю.
— Все хорошо.
— Думаешь, ты пожалеешь об этом?
Я делаю шаг вперед, прижимаю его голову к своей груди и шепчу ему в волосы:
— Нет.
Глава 27
Бенито
Я никогда в жизни не чувствовал себя таким свободным. Будто все это время я сжимал что-то так сильно, что у меня ломило кости, но, оказавшись внутри этой женщины, я наконец разжал пальцы. Я чувствую свободу, но не чувствую себя в безопасности.
До этого момента мысль о том, что она меня ненавидит, что мое увлечение ею никогда ни к чему не приведет, удерживала меня от падения. Но теперь этой защиты больше нет. Больше нет перил, за которые я мог бы уцепиться. Нет ни парашюта, ни тем более мягкой посадки. Контесса Кастеллано больше не ненавидит меня, и это до смерти меня пугает.
Началом конца стал тот самый момент, когда она размазала мою сперму по своей груди.
Она прижимает мою голову к своей груди, и ее бешеное сердцебиение грохочет у меня в ушах. С тех пор как я увидел ее на похоронах Джанни, она не выходит у меня из головы. Дело было не только в бесконечных ногах, от которых у меня текли слюни, и не в гладких, блестящих волосах, от которых у меня зудела ладонь, так я хотел в них вцепиться. Все дело было в ее взгляде исподлобья, в дерзости, в этой загадочной ярости, из-за которой она хотела отправить меня прямиком в ад, вот что сводит меня с ума, вот почему у меня каменный стояк. Последние шесть месяцев я только тем и занимался, что выводил ее из себя, просто чтобы еще раз увидеть эту ненависть.
В тот день, когда она врезалась в меня возле барбершопа, мое простое любопытство превратилось во что-то большее. Она стояла так близко, что я почувствовал запах мыла, которым она воспользовалась утром, и стирального порошка, которым была выстирана ее одежда. Она была такая чистая, такая свежая и до невозможности идеальная. Даже ее сердитый взгляд был идеален, и я почувствовал это лицом к лицу, когда у меня член налился и вытянулся еще на пару сантиметров.
Я тогда и понятия не имел, что за ней следил тот ублюдок. Он влез в этот момент, и именно поэтому я его прикончил. Я хотел еще больше ее презрительных усмешек и закатываний глаз, они заставляли меня чувствовать себя по-настоящему живым, а он был лишним.
Узнать, чего он на самом деле добивался, было как сорвать ебаный джекпот. У меня появилась железобетонная причина оставаться рядом с ней. Никто ничего не заподозрил, когда я занял офис над студией. Никто даже бровью не повел, когда я перебрался туда насовсем, чтобы быть рядом с ней, либо в доме у Кристиано, либо в самой студии.
И никто никогда не догадается, что я сжег собственный дом, чтобы все это стало возможным.
Я поднимаюсь и беру ее на руки, закидывая ее ноги себе на руку. Она мягко смотрит мне в глаза.
— Что ты делаешь?
— Увожу тебя отсюда.
— Но... Пейдж…
— Она с Донни. Я прослежу, чтобы он о ней позаботился.
Она улыбается, прижимаясь щекой к моей.
— Думаю, ей это даже очень понравится.
Я несу ее к лифту и нажимаю кнопку на цокольный этаж. Я не хочу, чтобы кто-то посмотрел на Контессу, когда на ней нет нижнего белья, пусть даже это и не видно.
— Тебе не обязательно нести меня, — говорит она. Обычно ее слова были бы приправлены той самой восхитительной язвительностью, но сейчас в них только тепло, и это тепло касается моей кожи.
— Я знаю, что не обязательно. — Двери лифта открываются, и я вношу ее в темный коридор. Все двери в офисы, к счастью, закрыты, но за ними слышны голоса — совещание продолжается без меня, как я и велел. — Я просто хочу.
Она утыкается лицом в мой затылок.
— Устала?
— Немного.
У нее урчит в животе, и я вспоминаю, как она обожает еду.
— Ты голодна.
Она робко кивает.
Ну что ж, тогда я везу ее в лучший ресторан города.
Мы подъезжаем к разгрузочной зоне самого закрытого и роскошного отеля Нью-Йорка. Я позвонил заранее, так что мне приятно видеть, что они восприняли мое предупреждение всерьез, вся кухня на первом этаже расчищена, чтобы мы могли пройти незамеченными.
С черного хода нас поднимает отдельный лифт прямо в пентхаус. У дверей нас встречает швейцар, как и было оговорено, он отводит глаза, не глядя на нас. Он распахивает дверь, и я незаметно вкладываю ему в ладонь сотню, прежде чем перенести Контессу через порог.
Я никогда не собирался жениться. Никогда. Но именно сейчас, в этот момент, я ближе всего к тому, чтобы почувствовать, каково это — нести свою жену в наш общий дом, в начало новой жизни. Потому что, хоть она пока еще и не знает об этом, Контесса теперь принадлежит мне.
Я опускаю ее ноги на мягкий ковер с густым ворсом, и она вытягивает руки вверх, потягиваясь, как кошка. Я не свожу с нее глаз, прижимая кулак к губам. Она самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел.
Она поворачивается к обеденному столу в центре комнаты, и у нее отвисает челюсть.
— Это все нам?
Я подхожу к столу и снимаю серебряные колпаки с подносов.
— Тебе. Я уже поел.
— Я не смогу съесть столько.
Я усмехаюсь глухо, с оттенком тьмы:
— Я и не рассчитывал. Но я не знал, чего тебе захочется, поэтому заказал все, что было в меню.
У нее подскакивают брови, почти до линии волос, но это не мешает ей взять тарелку и наложить себе миску пасты, несколько порций тушеной курицы в вине и целую чашу зеленого салата.
Я отодвигаю стул напротив нее и кладу руки на подлокотники, не сводя с нее взгляда.
— И какие еще клубы у тебя есть? — спрашивает она между жадными укусами.
— Четыре. «Арена», ты уже знаешь. Потом Кикис на Верхнем Ист-Сайде, Лесопилка в Бруклине и Кайрос в Ист-Виллидж.
— Они все используются как прикрытие для мафиозных встреч? — бросает она на меня быстрый взгляд.
— Это не прикрытия для мафиозных встреч, — отвечаю я, лениво усмехаясь. — Это прикрытия для других дел. Хотя в каждом клубе действительно есть переговорные комнаты, и время от времени мы устраиваем там деловые встречи, на которые приглашаются члены семьи.
Она спокойно продолжает есть, как будто услышала не больше, чем прогноз погоды.
— И еще у тебя барбершоп…
— Да.