Виктория Холлидей – Там, где танцуют дикие сердца (страница 36)

Глаза у Пейдж распахиваются.

— А телефон? Он тоже сломался?

— Я позвонила домой, чтобы кто-нибудь меня забрал, а потом телефон сдох. Прости меня, Пейдж. Мне правда очень жаль.

Она выпрямляется и скрещивает руки на груди.

— Ты никогда никуда не ходишь, и я так обрадовалась, что ты наконец-то захотела к нам присоединиться.

Боже, теперь я чувствую себя полной мразью.

— Я знаю. Обещаю, если вдруг опять что-то случится, я обязательно позвоню. — Я прикусываю внутреннюю сторону губы. — Если, конечно, ты еще позовешь меня. Не обижусь, если нет.

Она пару раз моргает, потом опускает руки вдоль тела и пожимает плечами.

— О, Тесс, конечно, я тебя позову. Ты же моя почти лучшая подруга в этом месте. Было бы круто, если бы мы стали подругами и за его пределами тоже.

Она обнимает меня за шею, и я обнимаю ее в ответ. Наличие «лучшей подружки» сейчас кажется мне чем-то немного отталкивающим. Единственным близким другом, который у меня когда-либо был — Федерико. Я понимала, что ему пришлось уехать. Я никогда не ожидала, что он просто возьмет и исчезнет из моей жизни, но он именно это и сделал. И долгое время, особенно после того, как я доверила ему свою девственность, это причиняло боль. Так что, вполне естественно, что я стала настороженно относиться к самой идее близкой дружбы.

Ответить я не успеваю, появляется Антонио. Он командует нам занять позиции, и мы подчиняемся. Музыка начинает звучать, и мои глаза сами собой закрываются, а внутри все заволакивает тьма. Щель в дверном проеме, вращающаяся балерина, грубое прикосновение небритой кожи к внутренней стороне моего бедра.

А потом я танцую.

— Это было потрясающе, — голос Антонио останавливают меня на полпути к двери. Большинство девчонок разошлись, а те, что остались, натягивают кроссовки и куртки, болтают между собой.

Я неуверенно оборачиваюсь:

— Простите?

— Твой танец сегодня днем. Он был потрясающим.

Я сглатываю и придерживаю дверь, не зная, остаться мне или уйти.

— Ты всегда хорошо танцевала. Я не всегда тебе это говорю. Но я никогда не видел, чтобы ты танцевала вот так.

Я закрываю дверь и обхватываю себя руками. Я в легком шоке. Антонио никогда не делает мне комплиментов. Он всегда заставлял меня чувствовать, что я недостаточно хороша.

Он оглядывается, будто подбирает слова.

— Это было так, будто ты танцуешь вот отсюда. — Он прижимает ладони к груди. — Из своей души. Инстинктивно. Врожденное чувство. Как будто… ты даже не стараешься.

Он смотрит на меня, ожидая ответа, но я понятия не имею, что сказать, потому что сама не могу это объяснить. Хотя я и сама заметила, как изменился мой танец, мое ощущение музыки, моя способность сливаться с ней, теряться в какой-то особенной темноте. Все это началось в тот день, когда я услышала выстрелы на другой стороне улицы.

Он тяжело вздыхает:

— Что бы ни заставляло тебя танцевать вот так, не теряй это. Продолжай танцевать именно так, и ты попадешь туда, куда только пожелаешь.

Я киваю и открываю дверь, и только оказавшись по ту сторону, наконец-то позволяю себе выдохнуть. Я смотрю на стену напротив и пытаюсь осознать, что только что произошло. И тут сверху, с лестницы, до меня доносится слабый звук.

Не успеваю опомниться, как уже стою у двери Бернади и стучу в нее костяшками пальцев. Когда она открывается, у меня внутри все переворачивается. Разве такое вообще возможно, стать еще красивее за какие-то двадцать четыре часа с нашей последней встречи?

На нем темные джинсы и черная футболка, подчеркивающая бронзовые искорки в его глазах. Хлопок обтягивает его торс, как вторая кожа, струится по прессу и обрисовывает татуировку с колючей проволокой, охватывающую его бицепс.

Он молча отступает на шаг назад, и я вхожу в его квартиру. Как только я оказываюсь внутри, он закрывает за мной дверь.

Он смотрит на меня из-под густых ресниц. Мы оба ждем, кто заговорит первым, но никто не произносит ни слова.

Мой пульс гулко стучит в ушах, адреналин проносится по нервным окончаниям, будто электрический ток. Я ловлю его задумчивый взгляд и понимаю, отчего мой танец вдруг стал таким… настоящим. Таким, каким он никогда прежде не был.

Это он.

Это Бернади. Он будто открыл во мне что-то, что делает жизнь с самой собой чуть легче. Его тьма каким-то образом делает мою тьму приемлемой.

Я делаю шаг вперед, пока моя грудь не касается его тела. Он не двигается. Он вообще ничего не делает. От бешено колотящегося сердца у меня кружится голова, и я осознаю, что ненависть, которую я так долго к нему испытывала, ускользает из моих рук. Это чувство делает меня потерянной, как будто у меня больше нет якоря.

Вместо того, чтобы злиться на него, я ощущаю странное притяжение, которое не могу объяснить. В животе будто растекается тепло, кожа покрывается мурашками в предвкушении, я вспоминаю, как он заставлял меня чувствовать. Как может человек, которого я ненавижу, заставлять меня чувствовать себя такой… дорогой?

Я чуть приподнимаю подбородок и, не думая, прикусываю нижнюю губу. Его челюсть сжимается, но лицо остается непроницаемым. Его тело будто окаменело, а сам он смотрит на меня суженными, до безумия красивыми глазами.

Я встаю на цыпочки, чуть приоткрываю губы. Веки опускаются, и что-то касается моего рта. Но это не он.

Я резко открываю глаза и вижу его палец, прижатый к моим губам. Его голос хриплый:

— Что я сказал насчет того, чтобы ты больше не прикасалась ко мне губами, Контесса?

Я опускаюсь на пятки, чувствуя, как будто из меня выбили весь воздух.

Его голос становится тише, темнее, словно шепчет изнутри самой моей кожи:

— Я не смогу остановиться.

Он дает этим словам как следует осесть, а потом добавляет:

— И это не угроза. Это обещание.

Я замираю. Мое отсутствие опыта сносит меня, будто ураган. Мне просто повезло тогда, на капоте машины. Он мог уйти и оставить меня в руинах, с растоптанной самооценкой. На самом деле я понятия не имею, как в это играть.

Я ощущаю почти животную, необъяснимую потребность как-то поблагодарить его за то, что он освободил меня от собственных зажимов. Слишком уж это похоже на судьбу: мой танец будто обрел второе дыхание в ту же минуту, как он появился на тротуаре.

Тепло его тела обжигает меня, и он только что, пусть и не напрямую, дал понять, что хочет меня. Ну… я, конечно, читаю между строк, но, кажется, именно это он имел в виду.

Смесь облегчения и желания заставляет мои дрожащие пальцы сомкнуться на поясе его джинсов. И я чуть не умираю, услышав, как он резко втягивает воздух сквозь зубы.

Пуговицы расстегиваются без малейшего усилия, и когда я опускаю взгляд, становится ясно почему. Его член давит на ткань. Даже сквозь хлопок дизайнерских боксеров видно, что он размером с мое предплечье.

— Достань его.

Резкость в его голосе заставляет меня вздрогнуть, и сердце тут же подскакивает к самому горлу.

Мои руки дрожат, но я заставляю себя раздвинуть ткань его боксеров. Затаив дыхание, просовываю руку внутрь, и в тот же миг касаюсь тугой, гладкой, горячей кожи его члена, и у меня просто отключается мозг. Вытащить его оказывается несложно, но когда он оказывается у меня перед глазами, я в ступоре от того, насколько он огромен и от того, чего он от меня ждет.

— Посмотри на меня.

Я благодарна за этот приказ. Мне кажется, я пьянею от собственного желания, пока с трудом поднимаю отяжелевшие веки. Он берет меня за подбородок, большим и указательным пальцем, и аккуратно поднимает, заставляя меня встретиться с ним взглядом. Его голос звучит как шепот:

— Посмотри на меня.

Я сглатываю, остро осознавая, что моя рука сжимает его пульсирующий член.

— Ты никогда раньше этого не делала.

Я уже собираюсь кивнуть в ответ, но он усиливает давление пальцев на мой подбородок, не позволяя мне пошевелиться.

— Это не вопрос.

Он на секунду поднимает взгляд к потолку, потом снова опускает его на меня.

— Ты уверена, что хочешь этого?

О, Боже. Нет? Да? Я хочу… я нуждаюсь в том, чтобы сделать хоть что-то.

Я киваю:

— Скажи, что делать.

Одна его рука все еще в кармане, его член упирается мне в живот, несмотря на то, что я держу его.

Его челюсть чуть смягчается.