Виктория Холлидей – Там, где танцуют дикие сердца (страница 23)

Я поняла, что он не хочет, чтобы его отвлекала моя обнаженная грудь, и ощутила, как щеки вспыхнули. Но вот так просто я не сдамся.

— Ты, — выплюнула я, чувствуя, как неуправляемая струна злости поднимается по горлу. — Ты моя проблема.

— Отлично. — Он поднял руки. — Носи что угодно, черт возьми. Посмотрим, что Кристиано на это скажет.

— Дело не в одежде. — Я отвернулась и уставилась на воду в бассейне, тяжело дыша и ощущая, как в груди поднимается прилив сдерживаемой ярости.

— Я не уйду из офиса, — предупредил он.

— Мне плевать на твой чертов офис. — Мой голос стал тонким, как лезвие. Он этого добился. Этот мужчина сумел так меня довести, что я больше не могу держать правду внутри. Он должен знать, почему я его ненавижу. И тогда, возможно, он отъебется от меня раз и навсегда.

— Тогда в чем дело, Кастеллано? Потому что я больше не могу выносить твои истерики. — Он выплюнул эту чертову букву «и», и это стало последней каплей.

Я взметнулась на ноги, и полотенце упало на пол.

— Хочешь знать, в чем моя проблема? Я потеряла свою девственность из-за тебя! — выкрикнула я.

Он отступил назад, и его мощные ноги с таким ударом задели шезлонг, что тот полетел через всю террасу.

Его глаза медленно потемнели, и он выдохнул низким, сдержанным рыком:

— Что?

Я сделала шаг к нему, стиснув зубы.

— Ты уничтожил Фалькони, — прошипела я сквозь сжатую челюсть. — Ты их разнес…

— И какое, блядь, отношение твоя девственность имеет к Фалькони?

— Они увезли своего сына на другой конец Америки. — Я сделала еще шаг вперед, но он не отступил ни на миллиметр, только стал казаться еще более непоколебимым. — Он был моим лучшим другом, а ты заставил его уехать.

Он раскрыл рот, но я резко оборвала его:

— Ты сам спросил, в чем моя проблема, Бернади. Моя проблема в том, что мне было так жалко Федерико, что, когда он попросил переспать с ним, я согласилась. Ты выгнал его из дома, и я его пожалела.

Я резко развела руки в стороны:

— И вот теперь я здесь, в этой чертовой итальянской мафии, где единственная ценность женщины — это ее девственность, а у меня ее больше нет, чтобы предложить. — Я подалась к нему ближе и с силой ткнула его в грудь острым пальцем. — Из-за тебя.

Его черты лица стремительно темнеют, словно надвигается гроза, и я невольно отступаю назад, обхватывая себя руками за грудь. Сказать правду оказалось куда более обнажающим, чем потерять верх бикини.

Когда он снова заговорил, его голос прозвучал низким, почти хриплым шепотом, в котором проскользнула мрачная глубина:

— С чего ты взяла, что это я заставил его уехать?

Его глаза всматриваются в мое лицо и вдруг расширяются всего на долю секунды.

— Ты видела меня. Через щель в двери. У Фалькони.

Мои губы гневно сжимаются.

— Прямо перед тем, как ты застрелил дядю Федерико.

Бернади нахмурился.

— Я не стрелял в его дядю. Это сделал Ауги. И это было оправдано. У него был пистолет, нацеленный ему в голову.

Я сделала шаг назад, чувствуя, как силы покидают меня.

— Мне плевать, — выдохнула я глухо. — Все уже произошло, и они уехали. Ты сделал то, что должен был. Просто знай, что, что бы со мной теперь ни случилось, во всем виноват ты.

Я развернулась, подняла с пола полотенце, обмотала его вокруг себя и пошла обратно в дом. И на этот раз он за мной не последовал.

Глава 14

Бенито

Во второй раз за эти ебаные десять минут я стою на террасе Кристиано, не в силах вымолвить ни слова.

По краям радужки проступает красный, пока в мозг медленно просачивается осознание: кто-то лишил Контессу Кастеллано девственности. Контесса больше не девственница. Контесса была с другим мужчиной. Контесса винит в этом меня.

Вдалеке хлопнула дверь. Я повернулся к одному из лежаков и медленно опустился на него. Мой взгляд застыл на воде в бассейне, когда по ней легла тень. Подняв глаза, я увидел, как черная туча закрыла солнце, и тут же раскат грома прокатился сквозь пальмы.

Обычно я вполне люблю летние грозы, в них есть что-то поэтичное, будто они отражают ту тьму внутри моей души, которую не может скрыть даже тепло солнечного дня. Но сегодня это ощущается как точка в конце предложения, которое я даже не успел произнести.

Тяжелые капли дождя начинают барабанить вокруг, превращая бассейн из спокойного оазиса в бушующий, взъерошенный резервуар. Влага просачивается сквозь хлопок моего костюма к коже, струйки воды скатываются по лбу и капают с ресниц.

Что-то острое и нежеланное впивается в мою броню. Я горжусь тем, что не чувствую эмпатии ни к кому. Лояльность я могу испытывать к Кристиано, к семье Ди Санто, к своим товарищам. Но лояльность и эмпатия — это разные вещи. Лояльность требует действия, а эмпатия требует, чтобы я чувствовал. В последний раз, когда я испытывал хоть что-то, это ощущение ускользнуло от меня так же, как вся любовь, которую я когда-то испытывал к отцу, испарилась, не оставив ничего.

Эмпатия — это лишняя эмоция. Она все усложняет. Делает невозможным просто устранить человека. Не иметь ее — это суперсила.

Прямо сейчас я не чувствую себя таким уж сильным.

Я ставлю себя на место Кастеллано и представляю, каково это — отдать то, что наша благородная культура ценит превыше всего, нравится нам это или нет.

Я думаю о том, что сказал бы ее отец, если бы узнал, что у него остался на один инструмент для торга меньше, если когда-нибудь он ему понадобится.

Я заставляю себя представить, что может чувствовать женщина, отдавая что-то настолько личное только потому, что чувствовала себя обязанной.

И у меня выворачивает ебаный желудок.

Я точно знаю, что Фалькони не возвращались сюда последние три года. Контесса общалась с Федерико за это время? Грудь будто сдавила невидимая стена. Она любила его? Что-то болезненно повернулось в горле, но я проигнорировал это. Для меня это не должно иметь значения, ее чувства к нему не имеют никакого значения.

А вот мои чувства к ней… Я уткнулся лицом в мокрые ладони, пока путаница накрывала меня с головой.

Ничего не изменилось, сказал я себе. Она остается обузой, и именно поэтому я слежу за каждым ее ебаным шагом. Она только что еще раз доказала, что ей нужен кто-то, кто будет держать ее под присмотром. Она права: в нашей культуре женщина ничего не стоит без чистоты. Ни один мужчина не захочет ее, если не сможет доказать, что «взял» свою женщину первым. Это дерьмо, но это правда.

Мои глаза открываются, и я вижу лужи, собирающиеся по всей террасе. Незнакомое ощущение дергает где-то в самом центре меня. Мне становится грустно за Контессу. Какая бы она ни была соплячка, она не заслужила того, чтобы мужчины этой семьи отвернулись от нее из-за ошибки, которую она совершила, будучи слишком молодой, чтобы понимать, что делает.

Мысль, которая могла родиться только из безумия, пронзает мой мозг. Если бы она была моей женой, мне было бы плевать, девственница она или нет. Но лишь потому, что мне плевать на любую жену. Я не создан для брака. Я слишком жесток. Слишком смертоносен. Я бы, наверное, убил женщину во сне, даже не подозревая об этом. Но сама мысль о том, что кто-то отвергнет ее только по этой причине, заставляет мою кровь кипеть.

Это была не моя вина, что семья Фалькони уехала, но свою роль я в этом сыграл. И все же я не хочу, чтобы Контесса прожила жизнь, считая меня тем злодеем, каким она, похоже, меня видит. Теперь, по крайней мере, все становится ясно, эти полные ненависти взгляды, которые я не мог понять, едкие реплики, которые она кидала без причины, эта странная одержимость тем, чтобы я все закрывал. Она думала, что я разрушил ее жизнь, отправив ее детскую любовь на другой конец страны.

Мне на самом деле плевать, что она обо мне думает, и я резко трясу головой, не давая ни одной противоположной мысли даже открыть рот. Но пришло время, чтобы она узнала правду.

Глава 15

Контесса

Закидывая в сумку одежду за три дня, я точно знала, что задержалась здесь слишком долго. Трилби с радостью прописала бы меня насовсем, если бы могла, но, как бы я ни думала, что смогу спокойно видеть Бернади время от времени, я не могу. Особенно теперь, когда сказала ему правду о том, почему мне невыносимо находиться рядом с ним.

Я открыла приложение Lyft⁵ на телефоне и уставилась на значок такси, медленно движущийся к особняку Ди Санто. Десять минут.

Я в последний раз оглядела комнату, задержав взгляд на тяжелых каплях дождя, бьющихся о подоконник, и в этот момент кто-то постучал в дверь. Я застыла.

— Контесса… — Это был Бернади.

— Уходи.

— Дай мне всего минуту, и я уберусь с твоего пути… навсегда.

Я стояла, лицом к двери, но будто приросла к месту. Внутри что-то тянуло сорвать замок и увидеть его лицо, но вместе с этим я почти физически ощущала прикосновение пальцев Федерико между моих бедер, желанное и в то же время нежеланное, и эта смесь прожигала грудь горькой, едкой обидой.

— И тогда ты оставишь меня в покое? — Я бросила взгляд на экран телефона. Девять минут.

— Обещаю.

Ноги казались налитыми свинцом, когда я пошла к двери. Щелкнула замком, глубоко вдохнула и открыла ее. Бернади стоял, опершись рукой о дверной косяк, и одного его тела хватило, чтобы перекрыть весь свет с лестничной площадки. Я не решилась поднять глаза к его взгляду и скользнула ими ниже, задержавшись на напряженной линии его рта, на губах, обычно полных, но сейчас сжатых в мучительную складку. Шрам на его лице казался резче в полутени, словно двигался вместе с каждым судорожным сжатием его челюсти.