Виктория Холлидей – Там, где пожирают темные сердца (страница 56)
Она вздрагивает от неожиданности и всхлипывает, зажимая рот рукой.
Я очищаю ее с полной сосредоточенностью, используя свою свежую белую рубашку, чтобы вытереть каждую каплю крови, пока она не становится совершенно чистой. Затем я прижимаюсь губами к ее коже между ног, безмолвно благодаря ее за то, что она доверила мне быть первым, кто оказался там.
Осколок боли пронзает меня, когда я вспоминаю, что я не стану для нее последним, и не буду единственным. Я с трудом поднимаюсь на ноги, запихивая испачканную рубашку в задний карман.
Когда я поднимаю взгляд, она уже смотрит на пистолет, торчащий у меня за поясом.
— Я не останусь на свадьбу, — говорю я. Грудь сжимает так сильно, что дышать становится почти невозможно.
Она еще какое-то время смотрит на меня, будто взвешивая что-то внутри себя, а потом кивает.
— Я рада, что это был ты, — шепчет она.
Я целую ее в губы.
— Я тоже рад. Но я этого не заслуживаю.
Она грустно улыбается и пожимает плечами:
— Она всегда была твоей.
Я глубоко вдыхаю и достаю из кармана ручку.
— Можно?
Она смотрит на меня с легким недоумением, но все равно кивает.
Я сдвигаю вырез ее платья в сторону и записываю свой номер прямо на ее правой груди, там, где он будет скрыт от всех, кроме нее.
— Если тебе что-то понадобится, что угодно, хоть что, просто позвони мне. — Мой голос срывается. — Ты поняла?
Она шумно сглатывает:
— Да.
Я кладу руки ей на плечи и наклоняюсь ближе, чтобы она не могла отвести взгляд и не приняла все это за пустые слова.
— Твоя безопасность — это самое важное для меня на всем свете.
Ее нижняя губа дрожит.
— Если когда-нибудь почувствуешь, что тебе грозит опасность, не теряй ни секунды, хорошо? Просто позвони.
Она снова кивает, и я прижимаю ее к себе в последний раз.
Спустя мгновение она тихо спрашивает:
— А как же твоя рубашка?
— У меня в машине есть чистая. Не переживай за меня. Просто возвращайся к ужину. Скажи, что заблудилась в лабиринте за домом, такое уже бывало.
Она уже почти отстраняется, когда я прижимаюсь щекой к ее уху.
— Я...
Почему-то эти слова не проходят через горло. Я, черт возьми, люблю ее. Но я не могу ей это сказать. Это было бы нечестно, ни по отношению к ней, ни ко мне. Поэтому я снижаю голос до хриплого шепота:
— Я никогда этого не забуду.
Прямо перед тем как отвернуться, она встречается со мной взглядом.
— Я тоже.
Я чувствую взгляд Саверо на себе, пока возвращаюсь к столу. Трилби уже на месте, весело болтает с сестрой. Я нарочно выждал добрых десять минут, прежде чем появиться, но Саверо все равно с подозрением смотрит на меня.
Когда я подхожу ближе, он отворачивается от стола.
— Мне что-то нужно знать? — Голос у него тихий, но тон резкий.
— Просто рабочий звонок. Все накаляется, похоже, придется уехать раньше, чем планировал.
Он поднимает на меня взгляд, и он становится тяжелым, почти обвиняющим.
— Тогда что тебя задерживает?
Я моргаю.
— Ничего.
Его взгляд даже не дрогнул. Будто я смотрю в лицо пластиковой фигурке. Что-то в его манере изменилось, потемнело с тех пор, как умер отец, и в этом есть отголоски того ребенка, которым он когда-то был. Он чувствует, что я что-то недоговариваю.
— Вещи уже собраны. Если выеду завтра после обеда, то в понедельник с утра буду за столом.
Он приподнимает бровь.
Я кладу руку ему на плечо, и он смотрит на нее, будто на нечто чужое, незнакомое.
— Если что, ты знаешь, где меня найти, — говорю я, хотя теперь уверен, что я буду последним, к кому он обратится, если ему вдруг что-то понадобится.
Он снова смотрит на меня, и в его глазах читается расчетливость.
— Зайди ко мне перед отъездом. Хочу попрощаться без всей этой суеты. — Он небрежно машет рукой в сторону стола.
— Конечно, — киваю я. — Загляну, как только соберусь уезжать из города.
Он внимательно следит за мной, пока я прощаюсь с двумя капо, сидящими по обе стороны от него. Как бы мне ни хотелось, я не позволяю себе даже мельком взглянуть на девушек напротив. Я покидаю террасу, ни разу не оглянувшись.
Обхожу дом по внешней стороне, не желая даже мимолетно напоминать себе, где я был всего полчаса назад с Трилби Кастеллано, скачущей на мне, как будто все в этом мире было только ради нас. Мне приходится собирать всю волю в кулак, чтобы просто оставить ее здесь. Это кажется неправильным. Все это. Я знаю все причины, но есть и кое-что еще. Чувство, которое я просто не могу объяснить.
Я с силой врезаюсь в чью-то невысокую фигуру, отшвыривая ее прямо к стене дома.
— Какого хре… — начинаю я, но тут узнаю мужчину. Это Джей В. Ранч, главный садовник отца. Удивительно, что он вообще еще жив, ему, должно быть, под девяносто.
— Мистер Ди Санто, прошу прощения. Я не хотел вам мешать. Я...
— Глупости, Ранч. Это я виноват. Не смотрел, куда иду. — Я тянусь к нему, помогая вернуться на дорожку. — Вы в порядке? Не ушиблись?
— Нет-нет, сэр. Все хорошо.
Его кожа словно высохшая кора, а тело сплошные кости, почти без плоти, но в движениях по-прежнему чувствуется бодрость, и я готов поспорить, ум у него все еще острый, как лезвие копья.
— Ранч, я все хотел вас спросить...
Он вскидывает на меня взгляд с живым интересом:
— Да, сэр?
— У дома, спереди, растет какое-то растение. Никогда раньше такого не видел. Мама всегда любила желтые цветы, а у этого — темно-красные стебли. Я все думаю, что же это такое.
Тень ложится на его лицо.
— Я прекрасно понимаю, о чем вы, — говорит он и поворачивает к фасаду, а я иду следом.
Он останавливается у терракотового горшка, из которого тянутся зловещие ягоды на кроваво-красных стеблях.
— Они похожи на глаза, — говорю я.