Виктория Хислоп – Однажды ночью в августе (страница 12)
В течение нескольких недель после похорон Мария ни на минуту не оставляла своего отца и частенько вместе с ним смотрела на остров. Однако при этом не думала о сестре или о матери. Мария ловила себя на мысли, что была бы совсем не против вернуться. В те последние месяцы на Спиналонге жизнь была намного лучше нынешней.
Глава 6
В сотнях километров к северу от Спиналонги и залива Мирабелло Манолис тоже думал о более счастливых временах, которые закончились так неожиданно и так жестоко.
Человек, который всегда с достоинством превозмогал любые трудности, вдруг обнаружил, что у него совершенно нет сил бороться с переживаниями. Тяжелые думы накатывали на него день за днем, как волны, захлестывающие с головой. В детстве смерть забрала обоих его родителей, в более зрелом возрасте проказа лишила невесты… Но эти события почти не повлияли на него. Манолис полагал, что жизнь – это приключение, полное испытаний и опасностей. И их преодоление лишь подтверждало его теорию. Но затем в его жизни появилась Анна. Сейсмические толчки, вызванные ее потерей, следовали один за другим, не ослабевая.
Агати считала Манолиса хорошим жильцом. Он вовремя платил за комнату и всегда снимал ботинки, прежде чем войти в парадную дверь. Он следил за собой, явно был хорошо воспитан, а от его широкой улыбки у хозяйки даже слегка подкашивались ноги. Как-то утром она решила сменить в его комнате постельное белье, а заодно навести порядок. При этом Агати не смогла устоять против искушения порыться в вещах нового жильца, убирая одну из его рубашек в ящик комода. Собственно, именно это она и называла уборкой. Сначала казалось, что все имущество Манолиса – это пара рубашек и свернутая пачка денег, засунутая в носок, но затем в нижнем ящике комода Агати наткнулась на две фотографии.
На первой, как она поняла, изображены его родители. Но кто запечатлен на втором снимке? Двое мужчин, а между ними – молодая женщина с младенцем на руках. Мужчина слева вполне мог быть самим Манолисом, только волосы на портрете были гораздо короче, чем у нового постояльца Агати. А вот тот, что справа, пожалуй, походил на Манолиса больше, правда на руке у него виднелось обручальное кольцо, которого хозяйка не заметила у своего квартиранта. Агати заключила, что это братья-близнецы. Пол ребенка определить было сложно. Однако по-настоящему притягивала взгляд именно женщина в центре – красивая, как голливудская кинозвезда. На шее – ожерелье из жемчуга, в ушах – серьги-подвески, на пальце – кольцо с огромным бриллиантом. Волосы убраны в причудливую прическу, которая подчеркивала длинную стройную шею красавицы и отлично смотрелась с ее украшениями. Подобная фотография вполне могла появиться на обложке какого-нибудь журнала.
«Что за божественное трио, – подумала Агати. – Словно королевская семья… И один из принцев сейчас живет у меня».
Все это представлялось очень загадочным, и некоторое время она с интересом рассматривала фотографию, прежде чем сунуть ее обратно в ящик. Возможно, однажды она выведает подробности этой истории у своего постояльца.
Хозяйка снова принялась за уборку и, вытирая пыль, подняла блюдце, на котором лежали бритва и пуговица. Что ж, если на рубашке не хватает пуговицы, она, Агати, с радостью ее пришьет. В этот момент под бритвой что-то сверкнуло, и женщина отодвинула лезвие пальцем. Там оказалась серьга с красивыми голубыми камнями.
Агати вновь достала из ящика фотографию странной троицы и сравнила серьги в ушах молодой женщины со своей находкой. Да, та самая сережка.
«Ах, наверняка с этим связана какая-то грустная история, – решила про себя хозяйка. – Или, может быть, произошло что-то нехорошее…»
Агати любила гадать на
Скудные пожитки квартирантов частенько скрывали какую-нибудь тайну, а Агати обожала все таинственное. Скажем, пачка денег, спрятанная в носок, – ну какой тут может быть секрет? У всех постояльцев находилась при себе примерно одинаковая сумма, иначе они остановились бы в другом месте, более или менее дорогом. У многих жильцов из имущества была только одежда, в которой они явились в этот дом. А значит, любые вещи, помимо одежды, представляли для них большую ценность. Агати была уверена, что легко сможет распознать беглеца, вора или даже убийцу. Женская сережка мало что говорила о своем владельце-мужчине, однако Агати чувствовала: тут замешана любовная история. И не нужно было стирать залитую слезами наволочку дважды, чтобы понять: у этой истории, скорее всего, трагический конец.
С того дня Агати стала испытывать к Манолису поистине материнские чувства. Каждый постоялец был ей как родной, но большинство из них в конечном счете разочаровывали ее: один сломает кровать, другой не улыбнется ни разу, а третий и вовсе уедет, не заплатив. От Манолиса же веяло печалью, а Агати сочувствовала разбитому сердцу больше всего на свете. Ведь сердце – оно словно фарфоровая фигурка. А уж в фарфоровых безделушках Агати разбиралась хорошо, ведь в ее коллекции было несколько сотен экземпляров. Если разбить такую хрупкую вещь, а потом вновь склеить все части, то трещины все равно будут видны.
Все, чего требовала Агати от постояльцев, – это вести себя прилично, не приходить домой пьяными, не шуметь по ночам и вовремя платить ренту. Остальные их дела ее не сильно интересовали. Но в Манолисе чувствовались хрупкость и уязвимость, которые заставляли Агати проявлять к нему больше заботы, чем к кому-либо другому. Тонкие стены дома позволяли хозяйке всегда быть в курсе душевного состояния ее постояльца: она прекрасно слышала и его рыдания по ночам, и жалобные всхлипывания по утрам.
Примерно через неделю после прибытия в Пирей кошмары наконец оставили Манолиса. Отныне ему снилось то, чего он так отчаянно желал. Манолис отыскал местный ресторанчик, основными посетителями которого были портовые грузчики, и всего за несколько драхм не только наедался до отвала, но и приносил в пансион достаточно узо, чтобы напиться до полубесчувственного состояния. А когда падал на кровать и закрывал глаза, к нему приходила Анна. Она лежала рядом с ним, сверху, под ним… ее лицо было так близко! Манолис открывал глаза, ожидая увидеть любимую в своих объятиях, но понимал, что все это время сжимал руками подушку. Иногда ему даже чудился запах Анны, но оказывалось, что это простыни пахли мылом, с которым стирала их Агати.
Проснувшись в очередной раз от дурного сна, Манолис крепко прижался лицом к подушке. Его тело сотрясали рыдания, сердце пронзала боль утраты. Сны казались явью! Проснуться в этой реальности, в этой пустоте, столь отличающейся от наполненных любовью, красотой и радостью снов, было просто ужасно. Манолис чувствовал себя разбитым. Сломленным.
И вновь Манолис обнаружил у изголовья своей кровати Агати. Она услышала его рыдания из коридора и поспешила проверить, все ли в порядке.
– Я уж думала, это зверь какой воет, – мягко сказала она. – По звукам было похоже на медведя.
Манолис сел на кровати и взял протянутый ему стакан.
– Сон, Агати, – тихо ответил он, вытирая слезы простыней, – это был всего лишь сон.
Хозяйка посмотрела на него с жалостью. Нет ничего более печального, чем вид плачущего взрослого мужчины. Манолис казался таким уверенным в себе при первой встрече, и вот теперь он сидел перед ней, весь в слезах, такой беззащитный… Агати знала, что некоторые из ее постояльцев – настоящие сердцееды, но этот был скорее жертвой, нежели преступником.
Манолис чувствовал заботу Агати и знал, что ее доброта идет от самого сердца. Как кота у печки, его согревало исходившее от Агати тепло. Для него не имело значения, что она видела его таким – слабым, беззащитным, плачущим, как ребенок, по своей утраченной любви. Манолис ценил то, что Агати не задавала лишних вопросов.
Он с радостью принял на себя роль сына, которого у женщины никогда не было.
– Со временем ты найдешь в себе силы пережить все это, – уверяла она его. – Поверь мне, так и будет.
Манолис не верил, хотя чувствовал, что Агати говорит искренне.
Он одновременно боялся и ждал с нетерпением своих ночных видений. Иногда они были настолько реальны, что Манолис верил: Анна жива. Он не только видел ее перед собой во плоти, но и чувствовал ее дыхание на своей щеке, ощущал, как ее руки скользят по его спине. Возможно, если бы в ту роковую ночь он отважился подойти к ее распростертому на земле телу, прикоснуться к холодной коже, взять за безжизненную руку, на которой не прощупывался пульс, то смог бы поверить в то, что Анны больше нет. До конца смириться с тем, что она ушла безвозвратно.
Манолис понимал, что ему следует найти работу, но ни желания приступить к поискам, ни сил на это у него не было. Дни напролет он бродил туда-сюда по набережной. Однажды он дошел до небольшой гавани Турколимано и решил там же и перекусить. Официант принес ему рыбу сегодняшнего улова, но Манолису она показалась безвкусной. Он вспомнил, как в Плаке частенько лакомился барабулькой – красной кефалью, которую Гиоргос привозил на лодке прямо к таверне… В Турколимано здания были такими же невысокими, как на Крите, и от воспоминаний о природе и уединенности острова у Манолиса щемило сердце. Он чувствовал себя изгнанником.