Виктория Гостроверхова – История родной женщины (страница 2)

– На Урал?! – безжизненные глаза чуть сверкнули, но потом сразу же померкли. – Час от часу не легче…

– Нам нужно срочно отсюда уходить! В любую минуту может опять начаться бомбежка. Почему вы не спрятались в укрытии?! Я приехал за тобой на телеге, мы поедем на завод – там есть бункер.

Нина вспомнила взрывы, и ее затрясло, словно в лихорадке. Но тут же она очнулась и посмотрела по сторонам. Незаметно стемнело. Они взяли корзину, в которой спали ребенок и кошка, положили туда уцелевшую икону, прикрыли ее полуобгоревшим одеялом и сели в телегу. Больше у них ничего не осталось. Коля надел на жену рабочую телогрейку, всю пропахшую сеном, и они поехали. На улице было холодно, словно в июле наступила поздняя осень – шел мелкий дождь, будто природа плакала вместе с людьми. Они ехали на скрипящей телеге по серым разрушенным улицам молча, думая каждый о своем. Нина вспомнила о недавней радости, которая теперь оборачивается обузой и горем – в ее животе находилась еще одна жизнь. Будущая мать беспокоилась за нерожденное дитя и боялась, что могла его потерять.

Телега остановилась перед кирпичным трехэтажным зданием завода, окна которого были выбиты взрывом. Нину вместе с нескончаемым потоком женщин, стариков и детей проводили в темный подвал, на полу которого была разбросана солома и матрасы. Ее муж ушел куда-то наверх. Молодая женщина уселась около холодной стены на солому, положила корзинку рядом и окинула взглядом полумрак. Ее окружали люди: раненые, испуганные и потерянные. От них разило кровью, потом, страхом и дымом. Только сейчас они в полной мере поняли, что началась настоящая война, и она не закончится быстро. Все молчали, тяжело и хрипло вздыхая. Нина укуталась в одеяло, покормила ребёнка грудью и они уснули вместе спасительным глубоким сном.

Проснулась Нина от детского плача. Женщина открыла глаза и увидела перед собой полумрак и темные силуэты. Некоторое время она не могла вспомнить, где она и что произошло, но потом на нее навалилась волна тяжести и грусти. Когда глаза привыкли к темноте, ей удалось разглядеть, что около нее стоит корзинка-ясельки, а перед ней на коленях сидит муж. Он неумело качает ребенка, которого укрыл своей телогрейкой. Нина улыбнулась сквозь душевную тоску.

– Я поменял ей пеленку, – с важностью в голосе прошептал Николай. Это он сделал в первый раз за свое отцовство. – Илюха сегодня с утра принес кое-какую одежду и все, что нужно Маше на первое время.

– Спасибо большое, мы обязательно все отдадим… – начала было она и осеклась. – Как только будет возможность…

Раньше она всегда не очень хорошо относилась к другу мужа, потому что боялась плохого влияния, ведь тот был гулякой и любил выпить. Но, как мудро говорится, друг познается в беде.

– Через час в сторону вокзала едет грузовик с продовольствием, мы с ним доедем до дома Ильи, до вечера побудем там, а ночью поедем в Моршанск, к родителям, далеко от фронта, от войны. Я уговорил директора дать направление не на Урал, а в Тамбов, буду работать инженером на заводе, который производит гранаты. А родителей я предупредил, отправил им срочную телеграмму.

– Хорошо, – ответила Нина, но она не понимала, что сейчас хорошо, а что нет. Наверное, это лучше, чем ехать на Урал или оставаться в самом эпицентре войны, но тут дом… – А где Мурка? – спросила женщина, потому что считала себя виноватой перед этим животным.

– Тебе беспокоиться больше не о чем, как о кошке?

– Она защищала нашу дочь во время бомбежки…

– Тебя, мать, по ходу, контузило, – он горько усмехнулся. – Где-то тут рядом сидела твоя Мурка…

Нина позвала кошку, и она пришла ей на колени, успокаивающе замурчав. Повисла пауза.

– За что нам все это? Война, смерть, разруха… – раздраженно прервал молчание мужчина.

– Как за что? Это Божья кара. Сколько храмов разрушили, сколько святынь попрали большевики? – прошептала женщина на ухо, чтобы никто не услышал.

– Опять ты за свое! – пробурчал он в ответ, вздохнул и снова замолчал.

Через час они добрались на грузовике до дома друзей. У него повылетали окна, но в остальном дом чудом уцелел, хоть и стоял вблизи от железнодорожного вокзала, который искали немцы, но не нашли.

У друзей они поели, искупались и переоделись в чистую одежду, отдохнули. Все пришлось делать в полумраке, потому что включать свет было опасно для жизни. На поезде придется ехать около двенадцати часов, поэтому с собой им дали немного еды, завернутую в платок. Друзья их очень выручили, а ведь у них и самих почти ничего не осталось. Как и у всего простого русского многострадального народа. А ведь только более-менее окрепли, отъелись после предыдущей войны и других передряг.

Дорога казалась бесконечной. Поезд двигался медленно и периодически останавливался. Нина не могла уснуть, сидя в тесном плацкарте, донельзя набитом людьми. Было почти невозможно дышать и шевелиться – на ее коленях спала Маша в обнимку с кошкой, ноги онемели. Муж дремал. Она смотрела в темное окно, за которым мрачно мелькали могучие деревья, словно передавая друг другу эстафету по охране поезда. А ведь Николай и Нина работали на этой самой железной дороге, ведущей в Москву, когда жили в Моршанске: чинили рельсы, убирали ветки и камни. Тут, загорелые и беззаботные, влюбились и поженились. Приехали в Подмосковье с братом Нины, по знакомству, на заработки. А много ли заработали за это время? Да, дали им свой домик и небольшой участок. Но и этого у них отныне нет… Они голы как младенцы. И теперь им придется жить у родителей мужа – так положено в селах. Но как Нина будет находиться под одной крышей с этой невыносимой женщиной? Как сказать об этом мужу – ведь он любит и уважает свою мать. И ведь они даже частично похожи – оба вспыльчивые и своенравные, но у той от старости ещё и ум, похоже, пошатнулся. Хоть бы детям не достался этот непростой характер… Нина мотнула головой, пытаясь прогнать мысли прочь. Сейчас и без них тяжело…

Около трех часов ночи поезд чуть не попал под бомбежку, прямо над ним гудели вражеские самолеты, но ближе к обеду благополучно оказался на месте. С поезда Николая и Нину встретила повозка, запряженная пожилой, но крепкой лошадью. Извозчиком был высокий сгорбленный старик в пыльной одежде и замызганной фуражке, сдвинутой на добрые, но бесцветные глаза. Это был отец Николая, который, как потом выяснится, к большому облегчению Нины, примет её как родную дочь и будет всегда за нее заступаться и поддерживать.

– Ну вот и пришло время прощаться. Я дальше, в Тамбов… – Его жена сначала не поняла, но тут до неё до конца дошло, что Николай дальше на поезде, в Тамбов. Неожиданно пришлось прощаться. Николай задумчиво погладил по голове маленькую дочку и растерянно-неуклюже обнял жену – Ты там смотри, не забывай меня, – только и сказал он ей.

– Да как же я тебя забуду-то? – удивленно и обиженно спросила Нина.

– Ладно, пиши письма, батя адрес знает… – Николай еще раз мимолетно взглянул на жену и быстро ушел, словно сбежал от проблем и ответственности. Но нет, просто ему самому было тяжело прощаться, он боялся показать чувства, дать слабину или даже пустить скупую мужскую слезу – тогда бы все разревелись, расклеились и не отлипли бы друг от друга, не смогли бы расстаться, кому бы от этого стало легче? А тут отрубил и всё. Женщина, укачивая дочку, со слезами на глазах посмотрела ему вслед.

– Да будет тебе, – по-своему постарался утешить ее старик. – Не на фронт же он.

– И то верно…

Так они и поехали. Всю дорогу старик рассказывал о том, какие изменения произошли в их деревушке, при этом он то и дело громко кашлял, мусоля в почти беззубом рту самокрутку.

– Ты помнишь тетку Тоню, соседку твоей мамани? – после долгой паузы заговорил старик.

– Да, а что с ней? – напряженно спросила Нина, вспоминая, как строгая тетка всегда гоняла ее и соседских детей, когда они были маленькими и беззаботно резвились около дома, играя в казаков-разбойников.

– Погибла! Да так нелепо… – с досадой покачал головой, в такт этим движениям теребя самокрутку во рту.

– Как это?! – расстроилась Нина. Хоть тетка была и вредной, но все-таки жалко человека…

– Да как-как… Шла откуда-то с городу, приспичило ей, видать, именно в это время, или Бог ее наказал… Переходила, в общем, наш широкий мост в деревню, думала, успеет перебежать… А вода-то уже несколько дней бурлила вдалеке, говорили люди, не ходи.. Да не успела, вода-то как хлынула. Ну и с ног сбила, да нам в карьер к мельнице ее бездыханное тело-то и приволокла… Эх, жалко как. И если бы в первой, а то вишь, знают уже что нельзя в такое время туда соваться, а всё ходють!

Нина тяжело вздохнула, оглядывая приближающиеся домики родной деревни. Внешне Соколовка не сильно изменилась после отъезда молодоженов на заработки в столицу. Две небольшие улицы, где почти вряд выстроились около тридцати стареньких, отличающихся друг от друга только по цвету, домиков. В конце деревеньки, как раз около избы родителей Николая, расположилась мельница и искусственно вырытый карьер, наполовину наполненный водой. В дореволюционное время эта мельница принадлежала прадеду Николая, Тимофею Петрову. Только когда большевики пришли деревню грабить, раскулачили семью трудолюбивых рабочих крестьян – корову и коз угнали, зерно отобрали, оставили только одну несчастную худую овцу. Мельницу передали колхозу. Попечалился прадед Николая Тимофей, а потом плюнул и стал разводить баранов: от сбегающей с гор воды около дома такой луг с сочной травой образовался, что больше ничего овцам и не нужно. К нему и другие ограбленные крестьяне подтянулись, тоже кудрявыми зверюшками занялись, а из их шерсти повадились носки вязать, да валенки валять…