Виктория Гилберт – Загадочная подсказка (страница 37)

– Не знаю. Я не видела никакой крови или чего-то такого, на обеих были длинные шерстяные пальто, которые закрывали платья, и полагаю, они вполне могли вымыть руки до того, как показаться на людях. – Ханна отвернулась, сосредоточившись на разглядывании дверей. – Как я уже сказала полиции, я не собираюсь кого-то в чем-то обвинять, просто сообщаю о том, чему стала свидетелем. – Она прижала ладонь к сумке, словно желая убедиться, что книги все еще там. – Извини, мне правда пора. Нужно заехать в библиотеку и сделать еще кое-какие намеченные на сегодня дела.

– Конечно-конечно, мне тоже пора возвращаться к работе, – кивнула я. – То есть после того, как выпью чашечку кофе.

– Было приятно снова поболтать с тобой, Джейн. – Ханна улыбнулась, а затем развернулась и зашагала к дверям.

– Хорошего дня! – крикнула я ей вслед.

Я подождала, пока она выйдет из дома, и только потом возобновила поиски кофеина. «Хотя, – подумала я, направляясь на кухню, – меня неплохо взбодрили замечания Ханны о поведении Джеммы и Рены Аллен после приема».

Глава 36

Вернувшись домой в пятницу вечером, я была готова снять обувь, надеть самую уютную пижаму и насладиться жареным рисом с креветками из заморозки.

Да, ничего изысканного, но с другой стороны, мой наряд тоже вряд ли можно было назвать достойным страниц гламурного журнала. Вот только меня это совсем не волновало. Одно из замечательных преимуществ одинокой жизни – не нужно беспокоиться о том, как я выгляжу дома.

«Точнее, мне не нужно беспокоиться о том, как, по мнению других, я должна одеваться», – напомнила я себе. Я никогда не была одержима своей внешностью, просто всегда старалась выглядеть опрятно и следила за модой настолько, чтобы не стать посмешищем. Я предпочитала комфорт последним тенденциям. Но в моей жизни было время, когда на меня давили, заставляя выглядеть определенным образом. «Так, как хотел он», – поморщившись, подумала я и налила единственный бокал вина, который позволяла себе каждый день.

Нет, я не переживала о том, что выпью лишнего, просто видела, что чрезмерное употребление алкоголя может сделать с личностью. Однажды я уже наблюдала, как пагубная привычка берет верх над человеком, которого я когда-то любила. Не самая приятная трансформация.

Проходя мимо узкого столика, который поставила за диваном, я остановилась, снова заглядевшись на таинственную женщину на фотографии, которую обнаружила на чердаке Эйркрофта и рисунке Патриции Клю. Недавно я распечатала эти два снимка с телефона и оставила их на столе как напоминание позже показать находку Винсу. Но затем обнаружила, что они с Донной на несколько дней уехали из города. Будучи приверженицей порядка, я сложила их в папку, которую оставила в единственном ящике стола.

Устроившись на диване, я приготовилась погрузиться в еще одну чужую историю. Придя домой, я положила стопку перевязанных ленточкой писем из Эйркрофта на кофейный столик, подавив желание прочитать их до окончания ужина.

Поставив бокал с вином на столик рядом с диваном, я взяла письма. Поскольку они, скорее всего, были написаны в начале 90-х, я не слишком переживала о хрупкости бумаги. В период с 1840–х по конец 1980-х годов в бумаге на основе целлюлозы содержалась кислота, способствующая быстрому ухудшению качества печатной продукции. Эта особенность крайне расстраивала библиотекарей, которые имели дело с печатными материалами, созданными в тот период, поскольку очень многие книги и другие документы часто рассыпались прямо в руках.

Откинувшись на спинку, я постучала пачкой писем по колену. Мне показалось ироничным, что Кэм родился в тысяча девятьсот восемьдесят девятом, поскольку в тот год в Соединенных Штатах также зародилось движение за изменение бумажного производства. Что интересно, в год, когда я получала степень магистра библиотечного дела, седьмого марта того же года я стояла в толпе, наблюдая за, что называется, «Днем посвящения» в Нью-Йоркской публичной библиотеке. На церемонии чествовали сорок шесть авторов и сорок издательств, подписавших соглашение под названием «Декларация о сохранении книг», после которого стали появляться типографии, использующие для производства бескислотную бумагу. В тот день многие библиотекари, включая двадцатисемилетнюю меня и группу моих друзей, недавно получивших степень в области библиотечного дела, радовались такому событию.

Конечно, мой тогда еще жених Гари назвал эту поездку в Нью-Йорк абсолютной глупостью, что должно было стать для меня первым тревожным звоночком.

«Но век живи – век учись», – сказала я себе, осторожно развязывая выцветшую голубую ленточку, связывающую письма. После разложила все на кофейном столике, надеясь, что они лежали в том порядке, в котором были получены.

К счастью, письма были расположены по датам, и первым шло послание от девяностого года, которое я прочитала на чердаке, а последнее датировано концом осени девяносто второго. «Вероятно, Патриция Клю умерла примерно в то время», – предположила я, беря в руки второе письмо, чтобы полностью прочитать его. Всего их было семь, и каждое оказалось тяжелее предыдущего. Дочитав последнее, я откинулась на спинку стула и потягивала вино, обдумывая прочитанное.

Возлюбленный Патриции Клю, который подписывался лишь «Р», в каждом послании признавался в бесконечной любви к ней, но интенсивность его призывов оставить Альберта Клю и присоединиться к нему возрастала в геометрической прогрессии от первого письма к предпоследнему. Однако тон седьмого письма изменился, страсть и отчаяние уступили смирению.

Я покрутила бокал с вином и посмотрела на потолок, где лениво вращался белый вентилятор. «Какая трагическая история, – размышляла я. – Двое по-настоящему любящих друг друга человека расстались, потому что один из них хотел уберечь другого от банкротства».

Совершенно ясно, что, даже будучи беременной Кэмом, Патриция знала – ее рак вернулся. Я прочитала это между строк, а также сделала вывод из того, что она отказалась от лечения во время беременности и вернулась к нему только после рождения Кэма. Я также догадалась, что речь шла о чрезвычайно дорогих методах лечения редкой формы рака, которая в то время ставила врачей в тупик.

У меня в голове постоянно крутились строки из письма: «Я не виню тебя, Пат. Я знаю, отсутствие у меня, как и у тебя, страховки сделало бы невозможным то лечение, которые ты проходишь сейчас». Значит, причиной расставания стали деньги или их отсутствие.

Взяв в руки единственный конверт, вложенный в стопку, я заметила, что он был адресован Патриции Клю в Эйркрофт. Никакого обратного адреса. Интересно, был ли Альберт Клю в курсе, что его жена продолжала переписываться с мужчиной, которого по-настоящему любила? Невозможно было сказать наверняка, но одно было ясно – Альберт знал, что Кэм не был его биологическим сыном. «Р» ясно дал это понять в нескольких письмах.

Я нахмурилась, пытаясь разобраться в этих странных взаимоотношениях. У меня оставалось очень много вопросов.

Как много знал Альберт Клю? Неужели Патриция заставила его обманом жениться на ней ради своего будущего и будущего нерожденного сына? Или они заключили какое-то взаимовыгодное соглашение? Понимал ли Альберт, что она больна, когда они поженились? Действительно ли он предложил ей жениться в первую очередь ради того, чтобы дать ей медицинскую страховку или иным образом профинансировать ее лечение? Возможно ли, что он любил ее так сильно, что поклялся заботиться о ней и ее сыне, даже учитывая, что ни один из них фактически не имел к нему никакого отношения?

К сожалению, я не могла ответить на эти вопросы, даже читая письма. Я допила вино и поставила бокал на столик, а затем снова взяла последнее письмо.

В нем «Р» признавал, что Патриция сделала правильный выбор, давая себе шанс на жизнь, а также гарантируя, что Кэм всегда будет жить в достатке. Он ссылался на то, что Патриция, должно быть, написала ему в письме, и соглашался прекратить все контакты с ней.

И с Кэмом. «Мальчику будет лучше с Клю, – писал «Р» в последнем письме. – Он может подарить ему весь мир, а вот мне предложить совсем нечего».

Вздохнув, я отпустила конверт, позволив ему упасть на кофейный столик. Падая, он перевернулся, приземлившись лицевой стороной вниз, и я поняла, что на обратной стороне было что-то написано.

Снова взяв письмо, я прочитала короткую заметку, написанную на обратной стороне. «Никаких указаний о местоположении», – говорилось в ней, что ничего особо не объясняло. Но именно при виде почерка я судорожно втянула воздух.

Я узнала его. Видела на части документов о покупке и подтверждении подлинности коллекции детективов. А значит, несмотря на отсутствие подписи, я понимала, кто написал эту ремарку.

У меня не осталось ни малейшего сомнения в том, что Кэмерон Клю также знал правду о своем происхождении.

Глава 37

Всю субботу я пыталась выбросить из головы мысли об убийстве Эшли, пропавшем отце Кэма и таинственной женщине на фотографиях. Отчасти я добилась успеха, особенно когда сосредотачивалась на других вещах, таких как покупка продуктов и попытка подстричься в новой парикмахерской. Мне даже удалось запоем посмотреть новое шоу, которое я откладывала на спокойный день. Естественно, поскольку это был детективный сериал, я снова начала обдумывать собственные загадки, а значит, спала не так хорошо, как хотелось бы.