Виктория Феоктистова – Серпантин очарования (страница 2)
Когда мы приезжали в гости к бабушке с дедом, то только у них по утрам солнце освещало все комнаты, и пахло смородиновыми тарочками (выпечка Забайкальских семейских). Я просыпалась от ослепительного солнечного луча, терзающего глаза, а из замочной скважины кухонной двери тонкой струйкой вытекал булочный ванильно-пряный аромат. Бабушкины гигантские пироги волновали обоняние, становилось не до сна. В детстве всё кажется большим, не только выпечка. В квартире у бабы с дедом были высокие желтые стены, широкие жёлтые занавески и необъятный обитый лимонно-желтыми досками пол. Наверное, они очень любили этот цвет. Или просто такой ремонт делали застройщики из СССР, а мамины родители не стали заморачиваться и жили с этим дизайном.
Я с папой и мамой проживали хоть и на окраине города, но неподалёку от наших любимых стариков. Всегда был выбор, как добраться до них, либо пойти на общественный транспорт, либо пешком в режиме приключений.
Летом путь пролегал через цветочные полянки и облепиховую изгородь, преодолевая крутые склоны вдоль реки, самодельные деревянные переправы и железнодорожный мост. Я всегда была впереди. Помню, как меня несёт трехколесный велосипед. На его ручках подпрыгивает оранжевая бахрома, а на руле трясётся корзинка с игрушками. Родители постоянно догоняют и подхватывают меня. Боятся, что, преодолевая все барьеры, я сорвусь вниз и угожу в реку. Но я всегда наверняка знала, что делаю, в детстве вообще было ощущение всемогущества!
А зимой меня возили на санках. Я не забуду это «деревянное» ощущение, будто ты египетская мумия, ведь натуральная черная шуба именно так и чувствовалась на теле. Шеей нереально было вертеть. Приходилось лежать в санках неподвижно и смотреть на небо, ловить ресницами падающий снег. Санки эти мы никак не могли потом выбросить несмотря на то, что они стали опасными. Их полозья спустя десять лет исказились и заострились. Раньше вообще не принято было выбрасывать вещи, тем более из какого-нибудь сплава, металла, дерева. Всё в хозяйстве пригодится!
Родственники умирали, а балкон так и наполнялся хозяйством. Вот и санки кочевали из квартиры на балкон и обратно, так однажды моя сестрёнка подпрыгнула около выключателя чтобы включить свет и напоролась на эти злополучные заостренные санки, которым не было места в квартире, и они просто стояли опертые на стену, своими ножами вверх!
Всё что было дальше – это кровь густым фонтаном, заплаканная и трясущаяся мать, скорая медицинская помощь и распоротое маленькое бедро, ближе к бедренной артерии. Врачи сказали, что еще миллиметр и спасти бы не удалось, в тот раз ей повезло.
Настя вообще очень часто переживала сильные травмы. И губу зашивали и зуб восстанавливали.
Лёд будто замер в тот миг, когда Мишкина клюшка, описав широкую дугу, случайно угодила Насте прямо в лицо. Звук был резким, каким-то неестественным, а потом всё залила кровь. Красная струя хлестала на белый лед, окрашивая его в зловещий багровый цвет. Настя, ошарашенная, даже не сразу поняла, что произошло. Лишь когда почувствовала острую боль в губе и увидела кровь на своих руках, осознала масштаб трагедии.
В больнице суетились врачи, быстро оценивая повреждения. Губу зашили довольно быстро, но вот с зубом пришлось повозиться. Удар был такой силы, что откололся значительный кусок. Стоматолог долго колдовал, пытаясь восстановить его форму. Она заплаканная, мужественно выдержала все процедуры.
После случившегося Мишка долго ходил сам не свой. Он постоянно извинялся перед Настей и нашей мамой, чувствуя себя виноватым в произошедшем. Хоккей он, кстати, бросил, так и не смог больше взять в руки клюшку. Настя же, несмотря на пережитый ужас, нашла в себе силы вернуться на лёд. Шрам на губе, хоть и едва заметный, остался напоминанием о том злополучном дне.
Мишка ей потом и переносицу тоже сломал, он в тот день случайно столкнул её с металлической горки. С тех пор у неё начались проблемы с носовым дыханием.
Коленки, локти, вечно содранные – это вообще не считалось. Настя казалась сделанной из какого-то особенного материала, который легко ломался, но быстро срастался.
Врачи в травмпункте уже узнавали её в лицо и шутили, что пора заводить личную карту постоянного клиента. Мама, конечно, переживала. Пыталась водить её на более спокойные кружки, например, рисование, но Настя упорно возвращалась во двор, к мальчишкам и их играм. Ей нравилось лазать по деревьям, строить шалаши и гонять на велосипеде, несмотря на все риски.
Со временем, конечно, она стала осторожнее. Научилась уворачиваться от летящих мячей, предвидеть траекторию падения с дерева. Но вот эта жажда приключений, этот азарт, эта бесстрашная тяга к активной жизни никуда не делись. Просто теперь она знала, что после падения нужно встать, отряхнуться и идти дальше. С зашитой губой, сломанным носом или просто содранной коленкой.
Зимой мы проводили всё время на льду, играли в царя горы, сталкивая соперников вниз с ледяного полотна, резали лед коньками и санками, а самые отбитые из нас прилипали языком ко льду. В одну такую зиму Настя сломала руку, да так, что та не могла правильно срастись, а врачам приходилось ломать заново и вновь накладывать гипс. Открытый перелом никого не щадит. Так, она провела в больнице три месяца, пропустив домашнее празднование Нового года. Всему виной каток, лёд и неудачное приземление на хрупкую кость.
Зато сестрёнку привозили на выходные, и мы вместе ковыряли гипс, и чесали руку карандашом, просунув его внутрь. Я тогда впервые очень сильно соскучилась по ней, это было первое наше длительное расставание. И её первый зимний праздник вне дома. В детском отделении больницы тоже наряжали ёлку, включали музыку, в основном Леонтьева, и даже готовили праздничное меню, так что, особо скучать ей не пришлось.
После выписки Настасья ещё долгое время носила гипс. В школе учителя разрешили не писать больной правой рукой, но она со своим упорством научилась писать левой. А став взрослой, она так и не разучилась писать обеими руками.
Мой вынужденный амбидекстр!
Ромашка-какашка
В детстве я думала, что март и май – это одно и тоже. Турист и юрист – это одна и та же профессия. Но, к сожалению или к счастью, детство моё пролетело пулей и врезалось во взрослую жизнь. Где март и май проходят почти одинаково, где юрист может быть туристом, а турист без соответствующего образования не имеет права быть юристом.
Недавно я стала мамой.
Но понарошку я стала ею ещё в двенадцать лет, как раз после кончины сначала деда, а затем и бабушки. Моя младшая сестра всю жизнь в шутку называла меня мамулей, да что там говорить, моя собственная мамань порой смотрела, как на матушку. Да, да!
Она говорила: «Ой, ты у меня такая серьёзная всегда была. Вот помню, когда мы впервые железную дверь установили в квартире, то ты взяла ключ, повязала его на верёвку и повесила на свою тонкую шею, сказав, что теперь ты спокойна. Ох-хо-хо, ну смешная! Иди приготовь чего, есть так хочется.»
Но только когда я стала мамой в реальности, то поняла одну историю из детства, связанную с соседским мальчиком и его безумной любовью ко мне.
Моё «повзрослевшее детство» проходило во времена популярности таких музыкальных групп: «Руки Вверх», «Краски», «Пропаганда» со своими яблоками, белым мелом и фиолетовой пудрой. Для ровесников был тот период, когда ты уже не маленький ребенок, но при этом только-только становишься подростком. Именно в переходный возраст можно наблюдать следующие картины: высокая девочка с ярко выраженными взрослыми чертами лица возится в песочнице с сопливыми карапузами. Или среди играющих в стрелялки мальчишек, затесался не по годам крупный пацан.
Так вот, в эти времена так совпало, что были совершенно открытые соседи, много сплетен, драм, интриг и ТУСОВОК. А я в своём размеренном темпе легонько зашла в подростковый возраст. При этом не стеснялась возиться с детьми помладше. Моей медлительностью и наивностью воспользовалась соседка двадцатидвухлетняя Наташка. Она каждую тусовку «руки вверх» отводила своего трёхлетнего какающего в штанишки сына к нам домой. Случалось и такое, что его укладывали спать со мной. Так пацан и привязался. У себя дома он стал закатывать истерики в стиле: «Позовите Вику! А то я не буду кушать».
И его молодые родители начали приглашать меня к ним домой, даже когда они сами там присутствовали, жарили котлеты, читали газеты, стирали. А я тем временем играла на полу с их сынулькой. Я помню запах пластилина, растертого по старому пыльному советскому паласу. Помню, как сейчас, какой стоял аромат у них дома, это был шлейф из раскаленного на чугунной сковороде пережаренного растительного масла, древесного шипра и детских неожиданностей. Сегодня этот запах бы с руками разобрал очередной нишевый бренд парфюмерии.
С приближением лета соседского мальчишку стали отпускать на улицу, естественно со мной. Сначала это было даже забавно. Мы называли его ласково «Ромашка». Малыш был похож на муравья. Его огромные карие глаза, казалось, занимали всё место на лице, а тоненькие длинные ручки и ножки резвились сами по себе. И я ничуть не преувеличила, сказав, что он какает прямо в штаны. Но мы с ребятами как-то свыклись, ведь он делал это, как ни странно, довольно искусно. Его какашка ловко вылетала из коротеньких расклешенных шорт, как будто так задумано!