Виктория Дьякова – Тайна «Лисьей норы» (страница 6)

– А ты откуда знаешь? – Родители переглянулись. – Новая подруга рассказала?

– Да. – Маша кивнула и, засунув в рот остаток бутерброда, побежала к себе в комнату. Сразу схватилась за телефон. Что такое? На экране поблескивало сообщение от подруги. «Можешь прийти к усадьбе? У меня беда». Маша немедленно отстучала: «Да, могу». «Жду тебя!» – пришел ответ.

– Мама, я быстро!

Маша бросилась вниз, быстро всунула ноги в кроссовки, натянула куртку.

– Не закрывай!

– Хорошо, – откликнулась из кухни мать. – А ты куда?

Не ответив, Маша шмыгнула за дверь. Уже темнело. Прежде в такое время Маша бы ни за что не побежала к усадьбе. Но сейчас она не думала об опасности. У подруги неприятности, у подруги что-то случилось. И она не думала о себе. Когда Маша подбежала, Ира стояла у входа в усадьбу, отмеченного двумя каменными глыбами – то, что осталось от ворот. Маша сразу заметила, что лицо подруги залито слезами.

– Ты плачешь? Что стряслось? – спросила Маша, забеспокоившись.

– Пойдем, я хочу тебе что-то показать, – сказала Ира и, не дожидаясь вопросов, пошла к заброшенному зданию.

– Стой. – Маша схватила ее за руку. – Показать? Там? Но почему сегодня? Уже поздно. Давай завтра, когда будет светло. Завтра воскресенье. В школу не надо.

– Нет, завтра будет поздно. Мать меня убьет. – Ира всхлипнула. – Ты не знаешь, какая она. Вся в деда. Жестокая.

Когда они дошли до входа, Ира остановилась. И молча смотрела в землю. Маша тоже некоторое время молчала. Мрачное здание словно наблюдало за ними пустыми глазницами окон.

– Так что ты мне хотела показать? – спросила Маша после паузы. – Может быть, объяснишь, что происходит.

Маша смутно ощущала что-то не то, подруга ведет себя странно.

– Там. – Ира указала рукой на пустой проем двери за колоннами, ведущий в темноту. – Там. Мои вещи. Мать послала меня в магазин, я вышла из дома, а Лариска с подругами подкараулили и напали на меня. Они отняли у меня сумку с деньгами и убежали. Я не смогла их догнать. Ты же знаешь, я плохо бегаю. Лариска забросила сумку в этот дом. Пожалуйста, Маша, помоги мне, – попросила Ира жалобно, – принеси мне сумку. Деньги они наверняка забрали, так хоть кошелек, может быть, оставили. Красный такой, новый. Мать дала, из своих. Она меня и так отлупит, за деньги, но их-то она с Ларискиной бабушки вытрясет, та никуда не денется. А вот сумка и кошелек… Она за каждую вещь, попорченную случайно, меня лупит. А уж если вообще пропали… – Ира всхлипнула.

– А почему ты сама не можешь зайти и забрать сумку? – спросила Маша.

– Я боюсь туда идти, – призналась Ира. – Говорят, там водятся призраки. Я боюсь! – Ира буквально проскулила. – А мать убьет меня, убьет…

– Знаешь, я тоже боюсь, – призналась Маша. – Может быть, твоя мама сама завтра сходит и возьмет?

– А до этого она изобьет меня, я буду в синяках! – в отчаянии воскликнула Ира. – Ну, пожалуйста, сходи, возьми мою сумку, – умоляла она. – Ты же смелая, сильная. Мне никто не поможет, кроме тебя.

Маша поднялась по покрытым мхом ступеням, обошла колонны, потом в нерешительности вернулась обратно. Она помнила предупреждения матери, что в усадьбу нельзя заходить ни при каких обстоятельствах. Но в то же время ей было очень жаль подругу – та обливалась слезами.

– Ну хорошо, я помогу тебе, – произнесла Маша неуверенно. – Попробую.

Услышав ее слова, Ира разревелась еще громче.

– Ладно, не плачь. Сейчас принесу твою сумку.

Маша достала из кармана мобильный телефон и включив фонарик, вошла в усадьбу. «Ну за две минуты-то со мной ничего не случится», – успокаивала она себя.

Подсвечивая себе дорогу, Маша медленно продвигалась вперед по пыльному каменному полу в поисках сумки. Однако сумки нигде не было.

– Нашла? – спросила с крыльца Ира.

– Нет, пока нет, – откликнулась Маша. – А ты уверена, что Лариска ее сюда забросила?

– Конечно, – подтвердила та. – Наверное, подальше. Они часто в усадьбе бегают, никаких призраков не боятся.

– Ладно, посмотрю дальше. Ты сама-то иди сюда! – позвала она Иру. – Тут ничего страшного нет.

Ответа не последовало. Через мгновение сзади раздался резкий хлопок. От неожиданности Маша поскользнулась и чуть не упала. Обернувшись, она увидела, что дверь, через которую она вошла в усадьбу, закрылась.

– Ирка, что за дела?! – крикнула Маша и побежала к двери. Она толкнула ее, но дверь оказалась заперта. Снаружи послышался смех. Услышав его, Маша заледенела от ужаса. Это смеялись Лариска и ее подружки. Неужели они напали на Иру в темноте?

– Лариска, не трогай Иру! Слышишь? – прокричала Маша. – Не смей!

Она изо всех сил толкала дверь, тщетно пытаясь ее открыть.

– А никто ее трогать не собирается, – ответила Лариска с издевкой. – Она ведь мне помогала. Все сделала, молодец.

Маша остановилась. Она не поверила в то, что услышала. Ира помогала Лариске и ее банде?! Не может быть!

– Ира, ты там? – прокричала она, собравшись с силами. – Скажи, что это неправда. Скажи мне!

За дверью воцарилось молчание.

– Ну, Ирка, скажи ей, – наконец, снова послышался Ларискин голос. – Скажи ей, как мы подослали тебя, чтобы ты втерлась к ней в доверие. Скажи ей, как ты притворялась, что тебе нравится дружить с ней. Скажи, как ты все ей наврала, чтобы она вошла внутрь. Ну же, смелей! Мы все ждем!

– Да, это правда, – негромко проговорила Ира. – Прости. Но ты уедешь, а мне здесь всю жизнь жить. Прости.

Сердце Маши сжалось от боли. Она считала Иру подругой, а та врала ей с самого начала. Она предала ее. Слезы сами собой покатились из глаз. Маша села на пол, сжав виски руками. Снаружи еще доносились какие-то выкрики и насмешки, но Маша уже не обращала на них никакого внимания. В этот момент она на какое-то мгновение даже была рада, что отделена дверью и не видит лиц своих мучителей.

Постепенно все стихло. Лариске надоело орать, и она в сопровождении свиты удалилась. Стало совсем темно. Маша некоторое время еще сидела на полу заброшенной усадьбы, размышляя о своем горе. Затем, почувствовав холод, решила, что пора выбираться. Она снова толкнула дверь. Но та не поддалась. Скорее всего, Лариска с подругами подперли ее чем-то тяжелым. «Надо попробовать оторвать доски от окна, – подумала она. – Если не получится, пойду наверх». Снизу она видела, что на первом этаже окна заколочены досками, а на втором вообще пустые. Однако, включив фонарик, Маша увидела, что окна… заложены кирпичом. Она оторопела.

«А как это может быть? – подумала она в недоумении. – Лариске это точно не под силу – заложить кирпичом три окна за пять минут. Откуда взялся кирпич?»

Что ж, надо искать другой выход. Пока еще фонарик горит, батарея работает, но зарядки не так и много. Надо поторопиться. Не может быть, чтобы в таком большом доме был один выход. Однако его не было. Маша прошла по этажу и не нашла больше ни одной двери. «Надо звонить родителям! – решила она. – Будет скандал. Но лучше скандал, чем пропасть здесь!» Она быстро набрала номер матери. Звонок не прошел. Попробовала позвонить отцу – тоже безрезультатно. Похоже, она попала в ловушку, из которой не выбраться. Маша почувствовала, как колени задрожали – ее охватила паника. Что делать? Куда идти? Как выбраться отсюда?! Стало очень холодно.

Вдруг на втором этаже она услышала топот ног. Маша испугалась. Кто это? Она здесь не одна?

– Эй! – дрожащим от страха голосом крикнула девушка. – Кто здесь? – Ответом ей было молчание. Наверное, послышалось. Или нет? Маша решила подняться на второй этаж и проверить. Она осторожно прошла по скрипучей деревянной лестнице с резными перилами. Вошла в коридор – и обомлела. Прямо перед ней открылся класс, в котором стояли железные парты и стулья, прикрученные к полу, а на стене висела старая коричневая доска, на которой мелом было коряво нацарапано: «Мы все – дети Сталина!» Некоторое время Маша не могла даже пошевелиться. Все было настолько реальным. Как возможно? Ведь в усадьбе после войны был клуб, вряд ли здесь оставался класс для несовершеннолетних преступников. Наверняка его переоборудовали под какой-нибудь кружок. Вокруг все было тихо, И Маша, отважившись, сделала шаг вперед. Провела рукой по парте – она была не призрачной, вполне реальной. И на ней даже были выцарапаны ножиком какие-то каракули. Машу не покидало ощущение, что за ней наблюдают. Но она никак не могла понять, кто и откуда.

Из коридора снова послышался топот ног. К нему добавился грубоватый смех и громкие окрики. По спине Маши пробежал холодок. Все это не могло быть правдой. «Это же все не по-настоящему», – успокаивала она себя. Маша сделала несколько шагов вперед и вышла из класса – прямо перед ее глазами мелькнула спина мальчишки в серой, похожей на арестантскую, куртке. Он скрылся за поворотом. Маша последовала за ним. Никого. Маша прошла еще дальше. Перед ней открылась еще одна комната – в ней стояли трехэтажные нары вдоль стен, а на окне красовалась решетка. К изумлению Маши, на нижней кровати сидели несколько детей и молча смотрели на нее – равнодушно, тупо, не мигая. Испугавшись, Маша бросилась назад и снова попала в класс. Теперь здесь уже не было пусто. За партами сидели дети – сплошь мальчики. Все в серых однообразных куртках, стриженные наголо. Едва Маша вошла, как они начали кричать, голоса были надрывные, искаженные, не по-детски низкие и злые. Маша стояла, не в силах пошевелиться от ужаса. Она видела, как все шире открываются рты детей. Их подбородки опускались до груди, глаза почернели, кожа стала мертвецки-серой и практически слилась с цветом курток. Опрятный на первый взгляд класс начал вдруг преображаться. Со стен облезала краска, парты вздымались, вырывая половицы. Лица детей почернели. Один из мальчиков, скорее похожий на червя, подполз к Маше и схватил ее за ногу. Ощущение было настолько реальным, что Маша вышла из оцепенения и бросилась к лестнице. К ее ужасу, лестницы не оказалось – она исчезла. Вниз пути не было. Тогда Маша ринулась выше в надежде выбраться на крышу. Ей почти удалось добраться до следующего этажа, как вдруг вокруг ее запястья сомкнулись неестественно длинные бледно-синие пальцы. Маша обернулась и истошно закричала. За ее спиной стояла здоровенная надзирательница в кожаной куртке, перепоясанной по-военному ремнем, и мужских брюках-галифе, заправленных в сапоги. Волосы ее были очень коротко острижены, а на лице видна была только раскрытая пасть с черными заостренными зубами, кривившаяся в усмешке.