Виктория Дьякова – Псевдоним «Эльза» (страница 44)

– Разве пуля попала в ногу?

Катя расстегнула пальто, стало жарко. Она сама придвинула второе кресло и села напротив Маши. Зина отошла к княгине Ливен, чтобы не мешать. Они тихо переговаривались у зашторенного окна.

– Мне говорили, пуля насквозь прошила голову.

– Да, так и было, – подтвердила Маша. – Она бы убила меня, это точно, я стреляла в рот, – призналась она с горечью. – В отчаянии, это правда. Но моя кошка Краля спасла меня. Она толкнула мою руку, и пуля прошла так, что не задела ничего жизненно важного. Правда, она раздробила мне челюсть, и я лишилась возможности говорить на много лет. Барон Маннергейм забрал меня из французской клиники, где никто меня не лечил, и привез сюда, в Финляндию. Все эти годы он заботился обо мне. Благодаря его стараниям мне сделали первую операцию, после которой вернулась речь. Но, к сожалению, организм не справился с нагрузкой, простудная инфекция дала осложнение – воспалилась бедренная кость, которую использовали, чтобы восстановить челюсть. Меня мучили боли при малейшей нагрузке на ногу. Иногда я почти не могла ходить. Но сейчас вторая операция прошла успешно, боль исчезла. Густав постоянно заботиться обо мне, – призналась Маша. – С ним я утешилась. Я не скажу, что счастлива. Столько пережито, – наверное, я забыла, что это такое, счастье.

– Барон Маннергейм ухаживал за тобой ещё в Петербурге, – Катя опустила голову. – Он заботится о тебе. Я могу только порадоваться за тебя…

– Катрин, ты должна знать, и я специально просила мадам де Кле, это врач из Германии, который делал мне операцию…

– Она же и представитель рейхсфюрера? – поинтересовалась Катя.

– Мне ничего об этом неизвестно, – ответила Маша честно. – Я просила мадам де Кле дать нам время, чтобы поговорить, – продолжила она поспешно. – Я хотела, чтобы ты знала, я ни в чем тебя не виню. Я много думала, переживала про себя, всё снова и снова прокручивала в памяти. Гриц так решил. Он решил так, как он решил. И ни ты, ни я, мы уже не узнаем, почему, он нам не расскажет. Его давно уже нет в живых…

– А на месте его могилы в Ростове клуб народного казачьего танца, который организовали на бывшем кладбище, – добавила Катя.

– Я хотела сказать тебе, если ты хочешь остаться здесь, в Финляндии, или переехать, например, во Францию, Густав поможет тебе. Здесь, в Финляндии, тебя никто не тронет, – пообещала Маша, но тут же исправилась, – ну, пока большевики не захватили нас, конечно. Но я уверена, Сталину это не удастся…

– Великая княгиня Мария Павловна совершенно официально назначила меня ответственной за твое самоубийство, – ответила Катя жестко. – Она сказала об этом всем своим приближенным, ей никто не посмел возражать…

– Мария Павловна не знала, что я осталась жива, – Маша наклонилась вперед, прикоснувшись рукой к Катиной руке, лежащей на подлокотнике кресла. – Если нужно будет, я смогу изменить это мнение, это не так уж сложно…

– Но ни ты, ни я не сможем изменить другого, – Катя снова опустила голову. Чтобы не было видно слез, которые душили её. – Ни ты, ни я уже не сможем изменить всей моей прошлой жизни, той, которая прошла со времени смерти Григория и до сегодняшнего дня. – Она старалась говорить спокойно, но голос дрожал. – Ни ты, ни я не сможем изменить того, что я служила в НКВД и остаюсь сотрудником до сих пор. И даже если эмиграция мне это простит, Сталин меня не простит никогда. У них много агентов, во всех странах, они меня найдут, где бы я ни спряталась, и прикончат, это однозначно. Мне уже не уйти от них. К тому же в лагере остается человек, который стал близким мне после смерти Григория, генерал Алексей Петровский, – призналась она. – Он из разночинцев, был студентом в 1917 году, поверил большевистским идеям, в то, что возможно равенство между людьми, что можно жить по справедливости. Всю эту справедливость он в полной мере испытал на себе во время допросов в НКВД, когда его арестовали и пытали по делу маршала Тухачевского. Приговорили к расстрелу, потом отправили в лагерь. Он не раз пожалел, что пошел за большевиками. Сейчас я не знаю, что с ним. Мне говорят, он в лагере, но я не исключаю, что он давно мёртв, и они лгут мне, чтобы я делала то, что им нужно. Но всё-таки есть надежда, очень маленькая, Мари, но есть. Надежда на то, что Алексей жив, и рано или поздно они его отпустят. Они так вычистили всю армию, что там не осталось ни одного по-настоящему грамотного, талантливого командира. Только комиссары-болтуны и трусоватые подхалимы вроде Тимошенко. Это сейчас хорошо покажет война. Сталин ещё пожалеет, что ввязался. Тогда, возможно, он сменит гнев на милость. И тем, кто выжил, вернут свободу. Только это надежда поддерживает меня, только на ней я держусь, – Катя сжала кулаки, чтобы не разрыдаться. – Алексей – единственно близкий мне человек, я совсем одна. И я только молю Бога, да, да, я молю Бога, как бы они ни убеждали, что Бога нет, чтобы он вернулся до того, как я умру. У меня в голове застряла пуля, – призналась она. – Чекистская пуля, – она усмехнулась горько. – Меня ведь тоже расстреливали. Тоже чудом живой осталась. Но эту пулю, которая застряла в голове, московские врачи оперировать не решаются, а к иностранным специалистам, как ты, я обратиться не могу. Я на секретной работе. Поэтому должна терпеть. Ради интересов государства.

Катя помолчала, Маша тоже сидела молча, глядя вниз, потрясённая всем, что она услышала.

– Вокруг пули образовалась рубцовая ткань. Это значит, что пуля останется на месте, но рубцовая ткань давит на кровеносные сосуды, из-за этого у меня приступы. Это не пройдёт, а резать боятся. Так что дальше – только смерть. Сколько организм выдержит, столько выдержит. Сколько есть запас жизни, так сказал врач.

– Но это же чудовищно! – Маша подняла голову, в глазах стояли слезы. – Даже если когда-то я обвиняла тебя в своем горе, я никогда бы не пожелала тебе такого наказания. Это безбожно. Зина, Зина, – она повернулась к сестре, – ты хотела сказать, что ты тоже не таишь зла. Разве ты не понимаешь, как всё это страшно. Всё то, что случилось с Катрин. Как она живёт там, с ними. Ты должна сказать, пойми. Никакие наши страдания не сравнятся с этим ужасом, где человек – не человек, только винтик в какой-то большой системе. Сломался – выбросили, поставили новый.

– Я хочу, чтобы вы знали, Зинаида Борисовна, – Катя встала и повернулась к Зине. – Я присутствовала при расстреле вашего отца, более того, меня использовали, чтобы заманить его в ловушку. Я знала, что всё это закончится гибелью князя Бориса Борисовича. Но это Гражданская война. Остервенение, жестокость – с обеих сторон. Я думаю, мне даже не нужно вам говорить, что я ничего не могла сделать. Да, я была той приманкой, на которую Дзержинский поймал крупную рыбку из белогвардейской контрразведки. И я ни на секунду не заблуждалась, что это ваш отец. Вы вправе проклинать меня, Зинаида Борисовна. Если я могу страдать больше, я готова.

– Зина, прости, ты мне обещала.

Маша тоже встала.

– Ведь не исключено, что больше такой возможности не представится, – убеждала она сестру. – Вряд ли мы все встретимся ещё раз. Облегчи душу.

– Я прощаю, – проговорила Зина едва слышно и уткнулась лицом в плечо Ливен. – Я прощаю, я же православная, – прошептала сквозь слезы. – Пусть Господь судит. На его суд праведный полагаюсь…

– Что ж, мне кажется, я дала достаточно времени.

Входная дверь щелкнула. Маренн прошла по коридору и вошла в комнату.

– Теперь прошу вас, дамы, – она обратилась к княгине Ливен и обеим княжнам Шаховским, – оставьте нас с госпожой Опалевой наедине. Портрет вы можете пока оставить, – она заметила, что Маша хотела снять фотографию с комода. – Госпожа Опалева с собой его не заберёт.

– Не бойся, Мари. Я не возьму, – подтвердила Катя. – Любоваться на него мне всё равно не придётся. У меня его просто конфискуют в Москве, а все драгоценные камни вынут и спрячут в специальный фонд, чтобы покупать на них хлеб за границей, так как с крестьянством они тоже покончили и выращивать хлеб в России некому. Я только ещё немного посмотрю на Гришу, чтобы запомнить, – попросила она.

– Я как раз хотела подарить тебе, – ответила Маша растерянно. – Но раз в этом нет никакого смысла, – она пожала плечами.

– Пойдём, пойдём, – Зина осторожно взяла её под руку. – Тебе нельзя долго стоять. Пойдем, присядешь в другой комнате.

– Прошу в мою спальню, – жестом пригласила княгиня Ливен.

Дамы вышли, их голоса смолкли в коридоре.

– Вы уполномоченный рейхсфюрера? – спросила Катя, как только дверь закрылась.

– Да, Ким Сэтерлэнд, гауптштурмфюрер СС, – представилась Маренн. – Я представляю отдел Е в Четвёртом управлении РСХА и лично штурмбаннфюрера СС Шелленберга, – продолжила Маренн. – И хотя на самом деле я врач и прибыла в Хельсинки совсем по другому делу, – лечить княжну Шаховскую, как вы понимаете, – уточнила она. – И под другим именем, мадам де Кле. Но сейчас мне приходится взять на себя эту роль, по просьбе моего берлинского начальства, разумеется. А вы Эльза, Екатерина Алексеевна Белозёрская, в девичестве Екатерина Опалева, подполковник НКВД, в прошлом личный агент Дзержинского, а теперь самого товарища Сталина? Это то, что мне сообщили о вас.