Виктория Дьякова – Псевдоним «Эльза» (страница 30)

– Как в воду канул, – признался Росслинг и сел напротив, закурив сигарету. – Финны ищут его, сбились с ног. Некто Арво Паананен, коммунистический активист. Возглавлял партийную ячейку в порту. Несколько раз его арестовывали за участие в антиправительственных действиях. Идейный сторонник большевиков, по крайней мере так мне его охарактеризовал Свенсон, – сообщил Росслинг. – Часа два назад они нагрянули с обыском к нему – никого. Кое-какие пропагандистские материалы нашли, ещё какую-то мелочёвку, – Росслинг поморщился. – Но самого Паананена след простыл. Правда, на самом деле он никакой не Паананен, – Росслинг криво усмехнулся. – Это его партийный псевдоним. Суремаа. Микко Суремаа.

– Вот и ищите этого Паананена-Суремаа, идейного сторонника большевиков, – посоветовала Маренн. – По-моему, от него вы узнаете больше, если вы его арестуете и сумеете заставить говорить, что тоже проблема, как я понимаю, – она иронично улыбнулась. – Но хоть есть за что бороться. А что вы желаете ещё узнать у несчастной княгини Ливен, которая только знает имя этого Паананена, а самого в глаза не видела, как я понимаю? Имя советского резидента, которому она передала срочную информацию от Эльзы? Это всё новости вчерашнего дня. Эта фамилия вам известна – Ярцев. Но он отбыл в Москву. Что княгиня Ливен передала Ярцеву, да ровно то, что он и сделал, – совершить обманный ход, чтобы заставить вашего тайного сотрудника обнаружить себя. Именно это они и провернули. С успехом, как мы знаем. Но не княгиня Ливен всё это придумала. Она случайный участник, передаточное звено, не более того. Вы только зря потеряете время, Курт, даже если сейчас разбудите её и допросите. Больше она ничего не знает. Зато Паананену вы предоставите время, чтобы лечь на дно и затаиться. А больше ему ничего не нужно. Переждать.

– Мы ищем, ищем, – Росслинг нервно постучал пальцами по деревянному поручню кресла. – Я на постоянной связи со Свенсоном.

– Если вам удастся вскрыть его сеть, это, пожалуй, извинит вас в глазах рейхсфюрера за провал с агентом в советском посольстве, – предположила Маренн. – И не надо будет выдумывать хитроумную операцию, как бы всё списать на адмирала Канариса и его бюро. Я прошу прощения, Курт, мне надо вернуться в резиденцию маршала, – взглянув на часы, Маренн встала. – Мы так и не закончили процедуры с княжной Шаховской, когда вы сорвали меня своим звонком. Но я вас настоятельно прошу не беспокоить княгиню Ливен. И не допрашивать её без моего участия. Пусть она спит столько, сколько это будет необходимо для её организма, не будите её. Ещё раз повторяю, вы ничего от неё не узнаете такого, что вам уже не было бы известно, – предупредила она серьёзно. – Приставьте к ней охрану. А когда она проснется, известите меня, я приеду. Я буду присутствовать при вашем разговоре. Иначе в случае вашей неудачи с поимкой Паананена, – она сделала значительную паузу, – мне будет трудно убедить рейхсфюрера, что в деле застреленного агента вы проявили должное усердие, а всё испортили люди Канариса. Кстати, вы уже подобрали персонажей, кто бы это мог быть? Вам известны их агенты здесь, в Хельсинки.

– Да, кое-кто есть, – подтвердил Росслинг. – Благодарю вас, фрау Ким, – продолжил он, провожая её к двери. – Я очень рассчитываю на вашу поддержку в этом деле. С княгиней Ливен всё будет так, как вы скажете. Когда она проснётся, я извещу вас.

– Спасибо, Курт, – Маренн коротко пожала его руку. – Я знала, что мы с вами правильно понимаем друг друга.

– Вы так долго отсутствовали, мадам де Кле. Что-то случилось?

Княжна Зинаида Шаховская встретила Маренн напряженным вопросом. Обе сестры находились в спальне Марии, Маренн сразу заметила, что настроение у них ухудшилось.

– Ничего серьёзного, – ответила она. – А что же здесь? – с удивлением приподняла брови. – Приготовление ужина не состоялось?

– Нет, Густав сказал всё отменить, – грустно откликнулась Зина. – Ему не до ужина, и даже не до нас. Его можно понять. Красные перешли границу, – сообщила она. – Завтра утром будет сообщение. Война.

– Ну этого следовало ожидать, – Маренн постаралась среагировать спокойно, чтобы вселить уверенность в явно испуганных женщин. – Чем раньше Сталин начнет, тем скорее потерпит поражение. Как врач скажу, что сильная боль часто предвестник скорого выздоровления. Ну, кроме смертельных болезней, разумеется. Хуже, когда процесс идет, а боли нет. Так и здесь, нарыв вышел на поверхность. Теперь зависит от нас, как мы с ним справимся. Полагаю, что Сталин недооценивает ресурсы финского народа. Иначе он не начал бы войну накануне наступления сильных холодов.

– Они рассчитывают, что через две недели окажутся в Хельсинки, – Маша Шаховская села на постели, отбросив нетерпеливым движением руки рыжие локоны, закрывшие лицо. – Они надеются, что здесь их поддержит пролетариат, работники портов, судоремонтных верфей. Выйдут на демонстрации, а то и открыто возьмутся за оружие, чтобы скинуть правительство. И тогда Финляндия сама упадёт им в руки, как переспевшее яблоко с ветки. Это было бы страшно. – Она добавила мрачно: – Я помню, что творилось в Петербурге. Эта озверевшая, пьяная толпа… Хаос, разброд, мат.

– Мне кажется, красные ошибаются.

Маренн раскрыла медицинский саквояж, достала футляр с ножницами, перевязочный материал, всё аккуратно разложила на столике перед кроватью Маши.

– Позвольте, я осмотрю шов, княжна, – она откинула плед, прикрывавший ноги Маши, – прошу вас, повернитесь слегка на бок. Насколько мне известно, правительство предприняло усилия по подавлению возможных очагов мятежа, – продолжала она, аккуратно разрезая ножницами марлю. – Контрразведка под руководством Свенсона проделала огромную работу. С нашей стороны немецкие спецслужбы помогали им всеми имеющимися данными. Возможные зачинщики мятежа были арестованы, группы разрознены, связи нарушены. К тому же прочность положению придаёт то, что рабочий класс в Финляндии, на который могут опереться большевики, малочисленный, и фактически нет той крестьянской прослойки, которую они могли бы привлечь обещаниями бесплатной земли. Финляндия – страна мелких хуторных хозяйств, а это совсем другое дело. Тут у людей есть собственность, которая десятилетиями передается по наследству, и они вовсе не желают с ней расставаться. За свою землю, за свое хозяйство, за будущее детей финны готовы сражаться. Не уверена, что у Сталина получится легкая прогулка, сколько бы танков он ни скопил и сколько бы бойцов ни бросил в войну. Идея собственности на земле всегда оказывается сильнее неких отвлеченных идеальных конструкций, не имеющих никакой реальной опоры.

– Я думаю сейчас об Оле Паркосе, о фермере, который ухаживал за мной последние годы, когда я жила в нашем имении в Коуволе, – призналась Маша. – Он именно так и говорил. «За эти елки, которые сажал мой дед, я сам пойду воевать, хоть мне уже немало лет, я здесь построю дот, опутаю елки колючей проволокой, пусть только отважатся сунуться. Лучше я сам погибну вместе со всем этим, чем оно красным достанется и они организуют здесь колхоз». Он был настроен решительно. Боюсь, ему скоро придется реализовать свои намерения.

– А ваш дом, княжна, располагался далеко от железнодорожной станции? – спросила Маренн, осторожно ощупывая шов.

– Да, довольно далеко, – ответила Маша. – У озера Питкялампи. Там очень красивые места. Гранитные скалы, вековой лес, кристально чистая вода. Мой дед князь Николай Петрович Шаховской получил два тяжелых ранения во время русско-турецкой войны. На склоне лет они мучили его, и он выбрал это тихое, укромное место, чтобы доживать свои дни на лоне природы. Матушка рассказывала, что мой отец князь Николай Николаевич отвёз меня туда к деду, как только я родилась. А вскоре после этого дед умер. Так что это родные для меня места. А почему вы спрашиваете? – поинтересовалась она, взглянув на Маренн.

– Вы помните женщину, которую вы увидели в окно на днях и признали в ней давнюю знакомую, – Маренн обработала шов физраствором и аккуратно нанесла лекарство. – Вы ещё сказали, что, кажется, её имя Екатерина Опалева. И как я поняла, вам известно, что сейчас она работает в НКВД.

Она внимательно взглянула на Марию, та не торопилась ответить, явно смутившись. Вместо неё голос подала Зина.

– Это я говорила. Про НКВД. И мне это точно известно, – подтвердила она. – Она присутствовала при расстреле моего отца. Мне рассказал адъютант папы. Папа её узнал. И она не отрицала, кто она такая.

– Мне сегодня стала известно, что госпожа Опалева также хорошо информирована о том, что вы живы, Мари, – сообщила Маренн, накладывая на шов свежую марлю. – Не знаю, обрадует вас это известие или испугает, но, скорее всего, она узнала об этом в Коуволе, когда поезд, на котором она ехала в Хельсинки, попал в снежный занос, и, видимо, ей пришлось искать помощников, кто бы довёз её до станции. И этим помощником мог оказаться фермер Оле Паркос. Как бы то ни было, она теперь знает, что вы живы.

– О боже! – Зина вскрикнула, прижав пальцы к губам.

– Не знаю, чем это вам грозит, – Маренн пожала плечами, фиксируя повязку. – Не думаю, что лично для вас это опасно, – она добавила, чтобы успокоить Зину. – Так как делить вам давно уже нечего и некого, а как для сотрудника НКВД вы вряд ли представляете для неё интерес, Мари. Хотя ваша нынешняя близость к маршалу Маннергейму сможет её заинтересовать. Но я думаю, она знает заранее, что все её попытки склонить вас на свою сторону заранее обречены на провал, ни на какую симпатию с вашей стороны она рассчитывать не может, а значит, и пытаться не будет. Неудачи ей не нужны. Зато из-за симпатий к этой особе… Вы можете повернуться, княжна, и лечь как вам удобно, я закончила, – разрешила Маренн. – Из-за симпатий к госпоже Опалевой пострадал другой человек, я думаю, вам тоже известный. И положение его отчаянное. Чтобы помочь ему, я должна просить о помощи вас, Мари. И надеюсь, вы отнесетесь к моей просьбе с пониманием.