Виктория Дауд – Зарубежный детектив-3 (страница 94)
Маркус возвращается в спальню, голый и возбужденный, и мне настолько неудобно, что я, сделав вид, будто ничего не происходит, впериваюсь взглядом в птичий принт на обоях, который не нравится ни Джиму, ни Маркусу. Но, когда он ныряет в постель и прижимается ко мне, приподняв мне подбородок, я уже не могу его игнорировать.
– Прости, Маркус, я не в настроении.
– А ты вообще бываешь в настроении? – сетует он, так резко убирая пальцы, что чуть не царапает мне кожу.
– Когда в настроении – тогда в настроении. – Уголки губ кривятся в гримасу.
– И почему на тебе эта старческая распашонка? – вопрошает он, сжимая в кулаке плотное кружево.
– Потому что я пожилая женщина, – откликаюсь я, оправляя ночнушку.
– И тебе нормально? – ухмыляется он.
– Мне комфортно в собственном теле, Маркус. Ведь именно этому ты меня научил.
– Ты никогда не была такой.
– Какой?
– Фригидной. Ты изменилась, Линда. Ты теперь другая.
– Ты весьма успешно приложил к этому руку, – огрызаюсь я, выворачиваюсь и включаю лампу на своей прикроватной тумбочке. Если мы сейчас поругаемся, то я хочу видеть его лживое лицо. Его голова битком набита враньем. Повернувшись к нему, я понимаю, что попала в цель – он покраснел от злобы.
– Маркус, – я делаю глубокий вдох, – пожалуйста, сразу не ори на меня, но я хочу понять, вспомнил ли ты что-нибудь еще про своего лучшего друга? Ты хоть знаешь, сменил ли ты имя официально или нет? Ты вообще еще что-нибудь вспомнил?
– Я сто раз тебе говорил, что не могу вспомнить, – сердито огрызается он и встает с постели, пытаясь спрятать эрекцию под смятой майкой. Еще минуту назад он пытался показать мне, что он настоящий мужчина. Его глаза сияли от гордости, и мне казалось, он начнет бить себя в грудь, как истинный шимпанзе.
– А можно это как-то выяснить? – настаиваю я, в кои-то веки не отступив от задуманного.
Он вздыхает так, будто собирается со мной согласиться.
– Почему для тебя это так важно?
– Потому что я хочу знать, действительно ли я за тобой замужем, – улыбнувшись, чтобы смягчить сказанное, я вдруг понимаю, что допустила ошибку. Надо было сказать, что «мы женаты». А теперь он обидится.
– А что? Хочешь уйти и бросить меня, когда тебе вздумается?
– Брак не остановил меня, когда я ушла от Джима, – резонно замечаю я, забыв, что в таком состоянии Маркус никаких резонов не признает.
– Мы в любом случае супруги, как ни крути. – От злости он раздувает грудь. – Да что с тобой? Ты носишь старческую распашонку, и мы почти не занимаемся сексом. Замужем ты или нет, все что мое – твое, и так будет всегда, если ты об этом беспокоишься.
– Твоего здесь не так уж и много. – Я шокирована собственными словами, своей откровенностью и тоном, которым обычно разговаривала с испорченными детьми.
– Не могу поверить, что ты могла такое сказать. У меня есть деньги…
– Правда? – Я изображаю удивление. Он что, хочет сказать, что у него наши с Джимом деньги?
– Инвестиции, трастовые фонды, другой доход, который не так просто вывести со счетов, – уклончиво отвечает он, избегая встречаться со мной взглядом. – Тебе обязательно меня добивать, когда мне и так плохо?
Пристыженная, я опускаю взор. С моей стороны нечестно высказываться в таком духе, когда он и так сломлен, ломая его чувство собственного достоинства. Если бы я не была уверена, что это он украл деньги Джима, я бы промолчала, но теперь не могу.
– Ты озлобилась, Линда. Как грустно. И, честно говоря, я не хочу находиться рядом с тобой, когда ты такая токсичная.
– А что насчет тебя, Маркус? – Я взрываюсь и тоже выбираюсь из постели, чтобы встать с ним лицом к лицу. Да как он смеет проецировать на меня свою вину? – А ты разве никогда не добивал лежачего?
– Ты вообще о чем?
– Я о настоящем Маркусе Бушаре.
– А что насчет него?
Глядя в его полные страха глаза, я понимаю, что стоит немного надавить, и я услышу нечто, чего уже никогда не забуду. Нечто плохое. Даже ужасное. И, помоги мне Господи, я иду напролом.
– Мне всегда казалось странным, что вы оба, и ты, и твой лучший друг, ушли под воду, с той лишь разницей, что он утонул на самом деле, а ты выжил.
– Спасибо твоему мужу, который пытался меня утопить.
– Джим мне не муж, и ты это прекрасно знаешь. А кто
– Я же сказал, что не помню. И я не виноват, что ты мне не веришь.
– Тогда объясни мне, почему ты решил назваться именем своего лучшего друга. Даже если ты сменил его официально, это вообще зачем? Что плохого в том, чтобы быть Тони Фортином?
– Да все в Тони Фортине плохо. – Я никогда не слышала, чтобы Маркус говорил таким тоном. Холодным, спокойным. Угрожающим.
Глава 46
Я никогда не видела Маркуса таким, он готов взорваться от ярости. Вены на шее напряжены, будто провода под током, а лицо такое же белое, как костяшки крепко сжатых кулаков. Он выглядит как боец, которому срочно нужно поколотить грушу, чтобы выпустить пар, и я, надеясь, что он не примется за меня, отступаю на пару шагов назад. Теперь мне жаль, что я так на него надавила.
– Хочешь узнать, что случилось с Маркусом Бушаром? – наконец бросает Маркус.
Он странно на меня смотрит, и я, отрицательно мотая головой, заглядываю ему через плечо, в сторону двери, куда при случае брошусь бежать.
– Для начала, у него было все, чего не было у меня. Хороший дом. Деньги. Родители, которые души в нем не чаяли. К тому же он был очень умен, и у него был шанс добиться чего-нибудь в жизни. В тот день на лодке он сказал мне, что его приняли в университет в Бристоле, куда он и хотел, а мне не хватало баллов даже на то, чтобы побираться на пляже среди отдыхающих.
Я вся обратилась в слух. Теперь я готова на все, лишь бы выслушать его историю до конца и понять, кто такой мой скрытный муж на самом деле.
– Что ты натворил, Маркус? – настороженно спрашиваю я.
– Мне было четыре года, когда отец ушел и оставил нас с матерью, инвалидкой, которая не могла работать. Мы жили на пособия. Я вырос в нищете, Линда. В самой настоящей нищете. Самое дорогое, что было в доме, – это материно инвалидное кресло.
– Ты никогда мне не рассказывал.
– А ты бы не поняла.
Я открываю рот в надежде с ним поспорить, но понимаю, что, возможно, он прав. Хоть я и выросла в пригороде, но дом был наш, а не арендованный, и у нас было все, что необходимо. В отличие от Маркуса, меня любили оба родителя, а их отношения были нерушимы, как скала.
– Какой была твоя мама? – спрашиваю я.
– Она так и не смирилась с уходом отца. Я был ее золотым мальчиком, единственным мужчиной в доме.
– Она еще жива?
– К сожалению, нет. Она умерла от горя через три года после того, как я уехал из Кловелли.
– Ты никогда ее не навещал? – выдыхаю я.
– В то время я работал крупье на круизном лайнере. Да даже если бы не это, я не мог вернуться в Кловелли, где меня воспринимали как нищеброда, чтобы навестить умирающую, недееспособную мать, которую я публично бросил.
– Даже не знаю, что сказать. – Эти слова слетают с губ прежде, чем я успеваю их остановить.
– Если тебя так легко шокировать, то готовься – остальное будет еще хуже, – презрительно усмехается Маркус.
Мне кажется, он втайне меня ненавидит. Даже не втайне, а в открытую.
– Значит, все, что ты мне говорил, было ложью. Ты никогда не жил в Британской Колумбии или в Южной Африке.
– Но я хотел однажды туда съездить, – мотает головой Маркус. – Я приложил столько усилий, чтобы выучить язык…
– Зачем тебе вообще понадобился африкаанс?
– Маркус начал меня учить. Сначала паре затейливых слов после школы, пока мы делали домашку. Его мама каждый день пекла пироги и любила подкармливать меня горячими обедами, так что я повадился ходить к ним в гости. Дом на скале стал для меня вторым домом.
– Я там была. И виделась с Тилли Бушар.
– Вот как? Я планировал однажды разбогатеть и выкупить его.
– Что еще из того, чем владел Маркус, ты хотел заполучить? Помимо его дома и его имени.