Виктория Дауд – Зарубежный детектив-3 (страница 93)

Порой я ловлю на себе его странный взгляд, будто он смотрит на врага – жутко, с отвращением. Вполне понятно, учитывая, что я чуть не вышла замуж за другого всего через несколько месяцев после его «смерти», так что я могу как-то оправдать его отвратительное поведение. Его уже невозможно любить, но и не любить невозможно, потому что порой я вдруг вижу того ранимого мужчину, в которого когда-то была влюблена без памяти. Но этот мужчина бол́ ьшую часть времени прячется от меня за жуткой маской.

Красные флаги, которые я игнорировала в начале отношений, вернулись, чтобы меня добить, как я и предсказывала. Я оглядываюсь в прошлое незамутненным взором и корю себя за то, что ничего не замечала. Во-первых, первоначальный этап наших отношений был слишком эмоциональным, мы слишком быстро сошлись, отчего я должна была бы наоборот бежать от Маркуса восвояси. Во-вторых, он вечно говорил, что все его бывшие – чокнутые, и наконец он нашел ту единственную, то есть меня. Глупая, я ему верила, решив, будто я особенная, а теперь я завидую его бывшим «спятившим» подружкам, которые от него сбежали, потому что были умнее меня. Если бы Гейл знала, она спросила бы, почему я от него не ушла. Простой вопрос, не правда ли? Не такой простой, как кажется. Всякая женщина, измученная нарциссом, ответит, что чем сильнее он ранит, тем крепче к нему привязываешься. В то время я не знала, что Маркус идеализировал меня во время медового месяца, а потом вдруг понял, что и у меня есть недостатки, и обесценил меня за это. Даже возненавидел. Он начал открыто флиртовать с другими женщинами, тратил мои деньги, лгал мне по пустякам и, когда я укоряла его, выставлял меня психичкой.

В саду кто-то громко чихает, и я, поставив паровой утюг, вдруг понимаю, что держала его на весу так долго, что он перегрелся и отключился сам. Я выглядываю в окно. Почти наступило лето, и саду нужен уход. Если бы Джим увидел, во что превратился его сад, у него бы разбилось сердце. Но Маркус не из садоводов. Мыть окна, выносить мусор, стричь траву и делать что-то по дому – для него настоящий ночной кошмар. И все же Маркус тут, пытается подстричь переросшую траву ржавыми садовыми ножницами. Его волосы слишком отрасли и падают на плечи. Он собирает их в хвост, что качается взад и вперед, когда он работает. Ему нравится говорить, что он никогда не постареет достойно, потому что носит обтягивающие джинсы, эспадрильи и выцветший свитер с логотипом колледжа.

Он не знает, что я наблюдаю за ним. И только я хочу постучать в окно и предложить ему выпить чашку чая, как он бросает ножницы на землю, достает из кармана мобильный телефон и прикладывает его к уху. Есть что-то странное в том, как он дергает плечом и поспешно исчезает за беседкой, скрывшись из виду, чтобы принять звонок, о котором никто – а именно я – ничего не должен знать.

И вдруг до меня доходит. Нахмурившись, я спешу на кухню. Тут, рядом с микроволновкой лежит его телефон. Как давно он завел второй? Взяв мобильный, о котором мне знать положено, я верчу его в руках. Маркус любит говорить, что, в отличие от Джима, у него нет от меня секретов и я могу заглядывать в его телефон сколько мне вздумается. Он даже дал мне свой пароль. Но что-то мне подсказывает, что я не найду в нем ничего интересного, потому что самое интересное – явно в другом мобильном.

Глава 45

Небо набухло дождем, то и дело сквозь облака прорываются молнии и озаряют спальню сияющим желтым светом. Во время таких вот летних гроз Маркус впадает в странное настроение. Он начинает скучать по более теплому климату и средиземноморской кухне.

– Июнь на дворе, а за окном не больше двенадцати градусов, – сетует он и в недоумении мотает головой, как собака, которую заел ушной клещ.

Мне бы полежать в постели… По крайней мере, так я сказала Маркусу, заявив, что хочу спрятаться головой под подушку от ужасной бури. Он знает, что гром и молния меня пугают, так что у него нет причин подозревать меня во лжи. Но пару минут назад я прокралась на лестничную площадку второго этажа, чтобы понять, где именно внизу находится Маркус. Мне нужно порыться в его вещах так, чтобы он не заметил, поэтому придется вызнать, где он сейчас находится. Если он вдруг застанет меня за обшариванием его вещей, мои нервы не выдержат. Сидя в темноте гостиной, он раскатисто спорит с телевизором – в такое состояние его может ввергнуть только «Топ гир» Джереми Кларксона – и от этого звука я невольно начинаю дрожать.

Я уже разработала план действий. Больше нельзя терять времени, надо найти секретный телефон Маркуса – недавно я обнаружила, что с нашего с Джимом счета пропали деньги. Первое, что сделал Джим в ожидании суда, – это перевел свои сбережения на наш старый совместный счет на случай, если нам понадобится внести залог, но, исходя из серьезности обвинений, он так и остался в тюрьме до начала суда.

Джим, снова сделавшись моим старым, добрым, надежным бывшим мужем, решил, что я буду хранить наши деньги – вдруг они понадобятся мне или девочкам. И теперь из пятидесяти тысяч фунтов там осталось тридцать пять, при том что я не брала ни пенни. Куда бы ни делась столь внушительная сумма, уверена, Маркус приложил к этому руку. И еще я подозреваю, что он использует свой второй телефон – как я узнала из Google-поиска, он называется «шпионский», – для своих темных делишек. Как говорится, старые привычки трудно изжить, и я не удивлюсь, если он опять играет в азартные игры.

Я решила начать с прикроватной тумбочки со стороны Маркуса. Внутри лишь горсть иностранной валюты мелкого номинала, старый лотерейный билет, смятая пачка ибупрофена и пожеванная с одного конца ручка. В коридоре скрипит половица, я вскакиваю, ударившись лицом о стоящую на тумбочке лампу. При мысли о том, что Маркус стоит у меня за спиной, к горлу подкатывает тошнота ужаса. Но здесь никого нет – какое облегчение. Наверное, это тяжко вздыхает дом, сочувствуя моему убожеству и смятению души.

Вздохнув, я встаю и оправляю длинную ночную сорочку. И тут до меня доходит, что именно я творю. Меня воспитывали достойной девочкой, которой зазорно рыться в чужих вещах, но сейчас мне это необходимо. Обводя взглядом комнату, я подыскиваю новое место для поиска, и тут мой взгляд падает на засунутый наверх шкафа дорожный чемодан Маркуса. Бинго. Идеальное место для путешественника, где он может прятать свои тайны.

Я высокая, так что, когда встаю на цыпочки, мне не составляет труда дотянуться до чемодана, но он тяжелее, чем я ожидала. И прежде чем спустить его на пол, придется его как следует дернуть. Сердце замирает – чемодан падает мне на руки, ударяет по запястью и со стуком падает на пол. На лестнице звучат шаги Маркуса.

– Что случилось? Ты в порядке? – Озадаченный, он смотрит на меня, сжимающую запястье одной руки, стоящую возле шкафа над раскрытым чемоданом, из которого вывалились плавки, пляжные шлепанцы и какие-то предметы для ухода за собой.

– Я в темноте врезалась в шкаф, чемодан упал и повредил мне руку, – бубню я, пытаясь быстро сориентироваться. Глядя на него, я понимаю, что он едва ли в чем-то меня подозревает. Какое облегчение.

– Иди сюда, полечу тебя поцелуем.

Маркус заботливо обвивает рукой мою талию и кладет подбородок мне на плечо. Его глаза прикрыты. А его касания вызывают во мне неправильные чувства – страх, отвращение и стыд.

– Она же не сломана? – спрашивает он, осматривая мою руку и пытаясь не выдать свое волнение. Я отдергиваю запястье быстрее, чем должна, и выдавливаю натужный смешок.

– У тебя грубые пальцы. Ты сделаешь мне больно.

– Я никогда не сделаю тебе больно, Линда. Ты об этом знаешь. – Сжав губы так, будто его обидели, будто он не крал у Джима никаких денег, Маркус стягивает майку, открывая взору вечный, никогда не блекнущий загар. Затем он сбрасывает тапочки.

– Забегу в душ перед сном.

Я задела его чувства, и теперь он дуется. Ему больше нет дела до моего запястья. Как я уже уяснила, Маркус и личные границы – это разные вещи. Он ненавидит, когда я ограничиваю ему доступ к своему телу, словно воспринимает меня как вещь. Почему бы мне просто не спросить у него про второй телефон и про канувшие в Лету деньги? Нет, я прожила с ним шесть месяцев и уже поняла, что теперь он представляет опасность и для себя, и для окружающих. Он стал импульсивным, безрассудным, с каждым днем в нем все больше высокомерия и чувства собственной значимости, и я вся как на иголках, отчего моя тревожность с каждым днем набирает обороты.

Он протискивается мимо меня в сторону ванной; от него пахнет виски, и теперь, когда он без майки, я замечаю, что оба кармана его брюк оттопырены и в них лежит нечто, по форме напоминающее мобильники. При мысли о том, что он держит оба телефона при себе и добраться до второго будет не так просто, меня начинает подташнивать. Значит, надо сделать это, когда он спит. А спит он не слишком крепко. Что не удивительно. «Если один раз на твою жизнь уже кто-то покушался, потом всегда будешь спать чутко», – как-то заявил он.

Совершенно упав духом, я возвращаюсь в постель и, подложив подушки под спину, массирую поврежденное запястье, которое сильно болит. Утром на коже будет большой синяк; я тянусь к тумбочке, где как раз на такой случай лежит крем с арникой. Я уже собираюсь выдавить пару увесистых капель на руку, но вдруг меняю мнение. Пусть будет синяк. И все его увидят, словно символ моего израненного сердца.