Виктория Дауд – Зарубежный детектив-3 (страница 138)

Мне пришлось сесть на автобус, а оставшуюся часть пути до дома Дрейка пройти пешком. И первым человеком, которого я увидела, едва вошла, была Эллисон. Тоже в кошачьем костюме – но совсем, совсем не похожем на мой! На ней был угольно-черный комбинезон в облипку, сверкающий стразами. Сзади длинный толстый хвост; Эллисон держала его в руке и постоянно им помахивала. Волосы просто сияли; кошачьи усы выглядели совсем как настоящие. На голове плотно сидел черный обруч, тоже усеянный стразами, и над ним вздымались безупречными розовыми треугольниками кошачьи уши. Кто-то шепнул, что за этот костюм родители Эллисон выложили целое состояние в самом дорогом из городских карнавальных магазинов.

Когда все как следует выпили и покурили, кто-то предложил поиграть в «привидений на кладбище» – игру, известную нам с младших классов. Вспомним старые времена, сказал он. Эта мысль всем пришлась по душе; компания пьяных и обкуренных подростков вывалилась на обширный задний двор Дрейка. По обеим сторонам двора росли деревья, за оградой блестел пруд.

Все со смехом гонялись друг за другом. Я тоже веселилась от души и даже заметила, что один парень из «Веселых ребят» посматривает на меня с интересом, но тут мимо прошла Эллисон.

– Ну и костюмчик у тебя, Жасмин! – процедила она со смешком. – На помойке, что ли, нашла?

Ярость полыхнула во мне – обжигающая ярость, смешанная с унижением.

Мы с Эллисон никогда не дружили. Скорее уж, друг дружку недолюбливали. Со второго класса она смотрела на меня свысока, по той единственной причине, что она из Мэпл-Хиллз, а я наоборот.

И теперь, показательно меня унизив, немедленно переключила общее внимание на себя.

– Смотрите, я Элли-кэт[57]! – громко объявила она.

В ответ раздались восторженные крики: кто вопил, кто хлопал, кто мяукал.

Раздосадованная донельзя, я спряталась от позора за деревом и следила за Эллисон оттуда. Видела, как она играет своим длинным и толстым хвостом, слышала ее смех – как он меня бесил! Видела, как парни из штанов выпрыгивают, только бы найти ее в темноте.

А потом она вдруг побежала прятаться за соседним со мной деревом, а Дрейк – за ней. Меня они не заметили.

Он догнал ее и стал щекотать; она хихикала, как сумасшедшая. Потом Дрейк притиснул ее к стволу, и они стали целоваться. Тяжело дыша, «с языками», с мерзким хлюпаньем и чмоканьем. Я, скорчившись за соседним деревом, следила, как Дрейк жадно ее лапает.

– Не надо, Дрейк, я еще ни разу…

– Да ладно тебе, Элли! Пусть сегодня и будет первый раз!

Я и моргнуть не успела, как он уже срывал с нее кошачий комбинезон – и Эллисон, к моему удивлению, не возражала. Дрейк отбросил комбинезон в сторону, и тот приземлился на груду сухих листьев, совсем рядом со мной. Я отползла еще дальше в тень.

Он сбросил свой вампирский плащ и теперь стягивал штаны. Они снова стали целоваться; усы на лице у Эллисон размазались, обруч с ушами съехал на сторону. Дрейк повалил ее на землю и раздвинул ей ноги.

– Пожалуйста, Дрейк, осторожнее… – попросила она.

Дрейк не ответил. Он навалился на нее и дергал задом, а Эллисон тихо хныкала, словно от боли. По-моему, он вовсе не был с ней осторожен; впрочем, сама я тоже была девственницей – и впервые в жизни видела взаправдашний секс.

Прочие со смехом гонялись друг за другом по открытому двору; того, что происходило в тени, за деревьями, никто не видел. Дрейк дернулся в последний раз, застонал сквозь зубы – и в этот самый миг тот парень, что на меня поглядывал, позвал с разукрашенного заднего крыльца:

– Дрейк! Эй, дружище, куда пропал? Мы идем в дом, будем делать желе-шоты[58]!

Дрейк вскочил, подтянул трусы и штаны, подхватил свой плащ и умчался, не сказав ни слова. Эллисон лежала в темноте голая, тяжело дыша, а рядом на куче листьев валялся скомканный кошачий костюм.

Двор опустел; все ушли внутрь. Эллисон полежала еще с минуту, успокаивая дыхание, а потом повернула голову в сторону своего комбинезона. И тут увидела за деревьями меня. Должно быть, луна подсветила мою белую кофту и перчатки.

– Жасмин! Это ты? Ты что, подглядывала за нами? – Она села и попыталась прикрыться одной рукой, другой торопливо шаря по земле в поисках комбинезона.

Я замотала головой.

– Еще как подглядывала! Да ты просто чокнутая! Я всем расскажу, что ты здесь сидела и смотрела на нас! – Помолчав немного, она добавила: – Вообще-то мы все время этим занимаемся.

Это я не могла пропустить мимо ушей.

– А ему ты сказала, что еще ни разу…

– Врешь, сучка! Я такого не говорила!

Вот тут мне и сорвало крышу. Да, признаю. Слишком много всего навалилось. Я поругалась с Рейвен – и думала, что это навсегда; мне пришлось делать костюм своими руками, а Эллисон его купили за бешеные деньги родители; я сюда приехала на автобусе, а она, скорее всего, на «Порше»; и даже теперь она не перестает меня унижать – все это вывело меня из себя. Она протянула руку к костюму, но я схватила его первой. Не знаю, что хотела с ним сделать. Кажется, просто убежать – и пусть Эллисон посидит голышом в кустах, а потом, сгорая от стыда, как-нибудь украдкой пробирается в дом и ищет, во что одеться! Пусть будет опозорена так же, как при всех позорила меня!

Но она бросилась на меня, рыча, как собака:

– Что ты творишь, дура ненормальная? Костюм у тебя убогий, и сама такая же!

Даже не помню толком, как это произошло; но длинный и толстый кошачий хвост обвился вокруг ее шеи. Я только хотела ее напугать! Чтобы она не могла вздохнуть, цеплялась за этот хвост, смотрела на меня расширенными от ужаса глазами, умоляла. Хотела в кои-то веки ощутить свою силу. Немного придушить, как мы в младших классах в игре душили друг друга, – ничего больше! О том, что будет, когда она придет в себя, какую беду я на себя накличу, не думала вовсе. Просто хотела, чтобы эта тварь на своей шкуре ощутила, каково это – быть слабой.

Я стягивала хвост сильнее и сильнее. Эллисон начала давиться.

К этому времени вся компания переместилась внутрь и врубила на полную громкость мощный рэп. Нас никто не видел и не слышал.

Мои руки действовали сами по себе; казалось, больше они мне не принадлежат. И сама я была уже не я, а какое-то могущественное, сверхчеловеческое существо.

Я видела, что лицо у Эллисон посинело и глаза выкатились из орбит, но все еще не понимала, как она близка к смерти. Недавно на занятиях по ОБЖ мы проходили удушение, но в этот миг ничто из пройденного мне не вспомнилось. Она отчаянно цеплялась за хвост и пыталась пнуть меня ногой, а я тянула сильнее и сильнее.

И вдруг, совершенно для меня неожиданно, она перестала давиться и обмякла. Взгляд стал пустым. На левой щеке еще виднелась пара усов, рядом валялся обруч. А в следующий миг Эллисон с глухим стуком рухнула лицом вниз, в грязь и палую листву.

Я застыла в ужасе, не выпуская из рук костюм и хвост. Передо мной лежало ее безжизненное тело. В эту секунду я испытала какую-то невероятную смесь чувств – ничего подобного не переживала ни до того, ни после: ощущение своей силы, страх, ужас – и тут же, признаюсь, крохотную искорку радости.

Дальше сработали инстинкты. Я зашвырнула костюм как можно дальше в кусты, а сама бросилась бежать в противоположную сторону. На полдороге, у какого-то бревна, пришлось остановиться – меня вырвало. Казалось, Эллисон, лежащая лицом вниз на влажной лесной почве, с неестественно скрюченными руками и ногами, навеки врезалась мне в память. Я содрогалась от рвотных позывов, пока желудок не опустел, стерла слюну с губ и попыталась проглотить мерзкую смесь «Кул-Эйда», алкоголя и желудочного сока, оставшуюся на языке.

Но, присев на бревно и немного отдышавшись, я четко поняла, что делать дальше.

Надо взять себя в руки, идти на вечеринку, веселиться и вести себя как ни в чем не бывало. А дальше… вдруг я с кристальной ясностью поняла, что во всем обвинят Дрейка. У Эллисон внутри его сперма. Все очевидно: напал, изнасиловал и убил. Или он, или я – выбор такой, и я выбираю себя. Дрейку я ничем не обязана. Он тоже всегда на меня смотрел, как на грязь под ногами.

Быстро вернувшись к дому и проскользнув сквозь стеклянные двери, под оглушительный грохот музыки я присела за стол с закусками, опрокинула полный бокал «Кул-Эйда» и принялась набивать рот печеньками с глазурными привидениями, пока не перебила вкус рвоты. Еще бокал «Кул-Эйда» – и чувства начали притупляться. Скоро я уже пошла танцевать – и с невиданным прежде жаром прыгала под музыку и размахивала руками.

Народ стал спрашивать, где Эллисон, но кто-то ответил: кажется, она говорила, что родители ей запретили оставаться надолго. Должно быть, мама за ней заехала и увезла домой. Так что никто не поднял тревогу. На заплетающихся ногах я дошла до автобусной остановки, бабушкины белые перчатки стянула и выбросила в урну. Домой добралась уже после полуночи, и там меня вырвало еще раз.

Тело Эллисон нашли на следующий день. В убийстве обвинили Дрейка, и его жизнь полетела под откос.

Никогда я еще не видела, чтобы кто-то кого-то оплакивал так, как оплакивали Эллисон ее друзья. Заупокойная служба состоялась в мегацеркви, где имелся огромный зал; на него пришло больше тысячи человек. Я только изображала скорбь, но одноклассники вокруг рыдали настоящими слезами. И снова меня грызла зависть. Случись мне умереть, сколько народу из школы придет на похороны? Повезет, если хотя бы десяток.