Виктория Борисова – Светлая сторона апокалипсиса (страница 10)
После ее ухода Олег загрустил. Он снова прилег на свою лежанку, закинул руки за голову. Ну что за дела? Увидел на мгновение кусочек настоящей жизни — и снова сиди, как зверь в клетке, жди, что будет. Опостылевшие беленые стены будто надвинулись на него, сделав и без того тесное обиталище еще меньше.
Ну-ка, ну-ка, а это что такое? Олег вдруг заметил какой-то маленький предмет на полу.
Шпилька. Маленькая женская шпилька, украшенная кованой розочкой из какого-то светлого металла, крепкая и острая.
Надо припрятать. Пригодится.
Солнце уже клонилось к закату, когда царь Хасилон почувствовал себя плохо. Сначала боль заявила о себе тихо и вежливо — так, легкое покалывание. Привычным жестом поглаживая правое подреберье, он пытался успокоить себя — ничего, пройдет. Чтобы отвлечься, он стал думать о сыне. Как давно он не позволял себе вспоминать!
Но сегодня можно. Сегодня он снова почувствовал себя царем, а не игрушкой в руках придворных, будто сбросил лет двадцать сразу. Жоффрей Лабарт стал для него вестником из тех времен, когда он сам был еще молод, жена его была жива и здорова, а сын тихо подрастал рядом. Мир был прекрасен тогда, и каждый день приносил только радости. Куда все это ушло? На каком повороте он разминулся со счастьем?
Ему хотелось вспоминать дальше, но боль снова дала знать о себе, и на этот раз уже сильнее. Досадливо морщась, царь полез за пазуху. Вот она, бутылочка темного стекла. Теперь он с ней не расстается. Один глоток, другой, третий… Все, пока хватит. И вкус какой-то странный, нет прежней горечи.
Сейчас надо только отвлечься, и боль пройдет. А лучше всего — заснуть. Может, сын приснится… Царь Хасилон вдруг понял с ужасом, что не может вспомнить его лица.
И он действительно заснул и увидел своего мальчика, совсем маленьким, лет пяти-шести, не больше. Он пережил заново долгий летний день в Гилафе, у моря. Один из самых счастливых дней в его жизни.
Боги редко отказывают людям в последней милости.
Мальчик бежит по песку вдалеке, и волны лижут его босые загорелые ноги. Он все ближе, ближе… Теперь хорошо видны его черные вьющиеся волосы, синие глаза и чуть косой передний зубик. Любимое, родное личико светится радостью, смуглые ручонки крепко сжимают рыбу дормек. «Смотри, отец, это я сам поймал!» Рыба еще бьется, и чешуя серебром блестит на солнце… А из дома уже идет его жена, его ласковая королева. Она несет ему большую кружку холодного пива и улыбается, кокетливо встряхивая головой, и ее волосы цвета спелой ржи рассыпаны по плечам. А вокруг никого — ни слуг, ни придворных… Только мир, покой и любовь.
Но почему погас дневной свет и все исчезло? Теперь перед ним огромная черная змея с горящими красными глазами. Медленно-медленно кольца обвивают его тело и сжимаются, сжимаются… И боль, ужасная боль, разрывающая тело.
Царь Хасилон проснулся от собственного крика. Слава всем богам, это был только сон. В темноте его спальни нет никаких змей.
Сон кончился, но боль не ушла. Наверное, лекарства недостаточно. Царь снова вытащил бутылочку, отбросил пробку и принялся жадно пить. Когда склянка опустела, он прислушался к себе. Но боль так же продолжала грызть его внутренности, желанное облегчение не наступило.
И только теперь он с ужасом понял, что чудодейственное лекарство больше не помогает.
В мире была только боль, и она была нестерпимая.
Арат Суф отпустил прислугу из дома на весь вечер, приказав накрыть холодный ужин на террасе, приготовить фрукты и вино. Сегодня он ждал особенного гостя.
Фаррах пришел, как и обещал, на закате солнца. Он уже знал, что Хранитель Знаний попал в немилость к царю, знал, что доступ во дворец ему отныне закрыт, — и все-таки пришел. Хороший признак. И то сказать — кому же хочется уезжать в дальний гарнизон из столицы!
Арат Суф радушно приветствовал гостя и пригласил к столу. Тот учтиво поклонился, сел и принялся за еду. Арат Суф молчал. Он смотрел на пышные кучевые облака, кроваво окрашенные закатом, перебирал тонкими пальцами витую ножку стеклянного бокала в виде цветка и думал о том, что вот сейчас, сию минуту он делает самый важный выбор в своей жизни.
И ошибиться никак нельзя.
Молчание затянулось. Фаррах закончил с едой, аккуратно вытер губы салфеткой, чуть помедлил, потом поднялся с места и сказал:
— Благодарю за приглашение. Ужин был великолепен.
Арат Суф посмотрел на него одобрительно. Молодец, умеет ждать.
— А как тебе понравилось вино из Каттаха?
Впервые за этот вечер Фаррах посмотрел ему прямо в глаза и тихо сказал:
— Вино прекрасное, но думаю, ты позвал меня не только затем, чтобы им насладиться.
Арат Суф тоже встал.
— Ты прав. Думаю, нам есть что обсудить. Уже вечер, становится прохладно. Пойдем в дом, там у меня есть вино получше.
За окнами давно стемнело. В просторной, богато убранной комнате горят восковые свечи, старинная карта разложена на столе, и глиняный кувшин, оплетенный прутьями, опустел до половины.
Арат Суф поднял свой бокал:
— Итак, за Династию!
— За новую Династию! — Фаррах смутился. — То есть я хотел сказать, обновленную.
— Да. — Арат Суф поставил свой бокал на место. Пить ему почему-то расхотелось. — В этой стране многое нуждается в обновлении. И Династия в том числе. Слабая власть плодит врагов.
Фаррах ответил четко, по-военному:
— У человека мыслящего нет друзей и нет врагов, а есть только цели, к которым он стремится.
Арат Суф одобрительно кивнул. Да, кажется, в выборе он не ошибся.
— Для начала — года через два-три — тебе нужна будет маленькая победоносная война. Усмирение донантов в горах, например.
— Может, лучше с королем Каттаха? Отберем назад наши земли…
Арат Суф посмотрел на него с укоризной:
— Я же сказал — победоносная! Казна пуста, и армия в развале, а ты собрался воевать с таким сильным противником. Воистину тебе еще многому надо учиться. — Он откинулся в кресле и продолжал почти мечтательно: — В Черных горах ты найдешь все, что нужно, — золото, алмазы, редкие металлы, самоцветы. Сбудется вековая мечта многих властителей Сафата. Богатое государство станет сильным и влиятельным, непременно станет… А там недалеко и до создания настоящей империи. — Арат Суф вдруг будто опомнился и заговорил совсем другим, деловым тоном: — Но это дело будущего. А сейчас впереди много работы. И много препятствий на пути к цели. Ты, конечно, знаешь, что наши планы оказались под угрозой?
— Да, я слышал. Болваны стражники. Но ведь сам царь приказал впустить этого бродягу!
Арат Суф невозмутимо отхлебывал вино.
— Это правда. Царь знает его с рождения — когда-то он был первым министром у его отца — и верит ему больше, чем себе самому. И уж точно больше, чем нам всем, вместе взятым.
Фаррах не сдержал удивления:
— Первым министром? Нищий?
Арат Суф снисходительно улыбнулся:
— Далеко не всегда следует судить о людях по внешности. Лет двадцать пять назад не было в Сафате человека более влиятельного, чем он.
Фаррах был в недоумении.
— Тогда почему же он до сих пор не при дворе? Кто же добровольно откажется от власти?
Прищурившись, Арат Суф задумчиво смотрел на пламя свечи сквозь янтарное вино в бокале.
— Тебе этого не понять. Впрочем, и мне тоже. Жоффрей Лабарт удалился от мира. Теперь он стал смотрителем в храме богини Нам-Гет. — Он ткнул пальцем в карту: — Вот здесь, возле Орлиного перевала.
Фаррах нахмурился и выпрямился в кресле.
— Прости, почтенный Арат Суф, я буду откровенен. Ты верно сказал, благо страны превыше всего, и, уж конечно, превыше бредней какого-то сумасшедшего. Ты — книжник, я — воин. Никто не смеет становиться у меня на дороге. Каждый, кто вредит Династии, должен быть уничтожен. К тому же после того, как наш милостивый и многомудрый царь заставил всех своих подданных верить в Единого Бога, все старые храмы были разрушены.
— Но не этот. Храм стоит высоко в горах, туда трудно добраться. Впрочем, даже не это главное. Люди боятся этих мест, и не зря, можешь мне поверить. Кто же в здравом уме отважится на такое?
Фаррах задумался. Он и сам помнил с детства страшные рассказы про таинственный храм грозной богини. Далеко не каждый отважится туда прийти, тем более — убить смотрителя. Он тоже не пошел бы. Но ведь должен быть какой-то выход!
Фаррах вскочил, отшвырнув тяжеленное резное кресло, и нервно заметался взад-вперед по комнате. Какая-то мысль вызревала в нем, готовая вот-вот выплеснуться наружу.
— В здравом уме? В здравом уме, говоришь? А если нет?
Ночь прошла. За окнами царской опочивальни брезжил рассвет. Но царь Хасилон, распростертый на ложе страданий, не радовался восходу солнца. Вначале он терпел молча, пытаясь сохранить достоинство. Потом стал кричать страшно и хрипло, как зверь, пойманный в капкан. Теперь, совсем обессилев, он только тихо стонал и ждал смерти как избавления.
Лекарь Эхтилор Забудин больно мял холодной твердой рукой многострадальное правое подреберье, втирал противно пахнущую мазь, отсчитывал с озабоченным лицом какие-то капли, но облегчение не наступало.
— Помоги! Сделай хоть что-нибудь!
— Простите, ваше величество, я делаю что могу, но обычные средства не действуют. Боюсь, вы имели несчастье навлечь на себя гнев богов… То есть нет, Единого Бога, конечно.
Царь Хасилон заплакал как ребенок. Против Божьего гнева не поспоришь. Теперь он больше не боялся смерти. Пугало другое — провести еще хотя бы час в таких мучениях.