Виктория Борисова – Рабство по контракту (страница 24)
Огненный шар словно взорвался перед глазами и разлетелся, разбрасывая во все стороны фейерверк разноцветных искр. Наступила темнота, но, уже теряя сознание, Павел почувствовал, как уходит боль и тело становится легким, невесомым… Он летел в кромешной темноте, и она, плотная, осязаемая, окружала его со всех сторон. Тела своего он не чувствовал, словно превратился в часть этого огромного, всеобъемлющего вакуума, предвечной бездны, из которой все вышло и куда в конце концов вернется. Удивительно, но это было вовсе не страшно, а напротив, очень легко и даже радостно. Павел еще мог осознавать себя, но некая часть его существа (и очень большая часть!) как будто тянула его туда, чтобы раствориться в темноте окончательно, остаться там навсегда…
Когда Павел открыл глаза, он лежал на той же жесткой лавке в закопченной избе. Так же ярким веселым пламенем горела лучина, вставленная в кованый железный светец (Павел даже сам удивился, из каких глубин памяти выплыло название этой штуки), белобрысый мальчишка спал на лавке, положив ладошку под щеку и смешно чмокая губами во сне, а старик все еще сидел за столом и читал свою книгу.
Павел осторожно попробовал пошевелиться. Боль исчезла, ушла бесследно, но он чувствовал себя настолько слабым, что даже веки поднять было тяжело. Во рту пересохло, ужасно хотелось пить…
Увидев, что он очнулся, старик закрыл свою книгу, подошел к нему и поднес к его пересохшим, в кровь искусанным губам деревянный ковш, наполненный почти до краев какой-то густой, остро пахнущей жидкостью.
— Пей! — приказал он.
Павел скривился от отвращения, но отказаться не посмел. Он покорно глотал горькое пойло, в котором плавали волокна какой-то травы, и чувствовал, как возвращаются силы, как проясняется в голове, словно каждая клеточка в его теле становится на свое, только ей предназначенное место — и поет от радости.
Когда деревянная посудина опустела, он чувствовал себя так, будто заново родился. Павел сел на лавке, снова и снова ощупывая свое тело, точно хотел убедиться: жив! Да, жив! И ничего не болит, наоборот, так хорошо ему давно не было!
— Спасибо тебе, дед! — с чувством сказал он. — Ты меня, можно сказать, спас. Эта ваша народная медицина — просто чудо какое-то!
Старик не удостоил его ответом. Он долго смотрел на него, как будто изучая, потом спросил:
— Кто ж ты такой будешь, мил человек?
Вот тебе и раз! Не ожидал он в такой обстановке услышать этот философский вопрос. Павел не сразу нашелся, что сказать. Почему-то в голове вертелась всякая чушь вроде привязавшейся строчки из популярной песенки «я маленькая лошадка, и мне живется несладко…». Глупость, конечно, но по сути — пожалуй, верно.
— Чем живешь? — строго спросил старик.
— Я — юрист, — ответил Павел и даже сам удивился, насколько нелепо прозвучали его слова в этом странном месте, будто выпавшем из своего столетия.
Толстенные закопченные бревна, грубо оструганный стол, лучина, вставленная в железный светец, горит ярким оранжевым огнем… Русская печь виднеется в углу, и кажется — вот-вот из подполья вылезет домовой!
— Юри-ист? — переспросил старик, будто пробуя на вкус незнакомое слово. — Это что ж такое?
— Это… — Павел задумался на мгновение, как бы объяснить попонятнее. Наконец, сообразил: — Это такой человек, который хорошо знает законы.
— А… Из подьячих, значит.
На лице старика отразилось явное неудовольствие, пренебрежение даже. Павел вдруг почувствовал себя обиженным — и совершенно несправедливо. Подумать только, что здесь, в этой избе, для косматого старика в лаптях его престижная профессия, ради которой пришлось столько трудиться, не имеет никакого значения!
— Но ведь и без законов нельзя! — возмутился было он, но старик только рукой махнул:
— Да хоть бы все законы пропали, лишь бы люди правдой жили.
Ха! Правда — она у каждого своя, а без законов в обществе неминуемо наступают анархия и беспредел. Такое уже проходили, и не раз… Русский бунт, бессмысленный и беспощадный, сметает все на своем пути, и где была чья правда — потом все равно не разберешь.
— Так я зарабатываю себе на жизнь, — примирительно сказал он, но такой ответ, кажется, ничуть не впечатлил его странного собеседника.
— Жизнь — божий дар. Ее ни украсть, ни заработать нельзя.
Разговор становился неприятным, тяжелым. Павел почти физически ощутил, как в воздухе повисло напряжение. Он еще зачем-то будто оправдывался:
— Деньги-то все равно нужны!
— Неправедное стяжание — прах! — строго сказал старик, наставительно подняв кривой, узловатый указательный палец. — Дело знай, а правду помни.
Тоже мне, проповедник. Сам живет как при царе Горохе, нищий, а других учить пытается! Павел немного досадовал на себя — угораздило же ввязаться в этот нудный, бессмысленный спор. Деду сто лет в обед, где ж ему понять реалии современной жизни?
Павел поискал глазами какие-нибудь предметы, напоминающие о благах цивилизации, и не нашел. Вот это да! Интересно, почему в избе нет электричества? Ведь «лампочки Ильича» давным-давно горят в каждом доме! Может, просто отключили временно — авария, к примеру, случилась где-то, или там за неуплату…
Нет, здесь что-то не так! В самой далекой, богом забытой деревне никто уже не ходит в лаптях и не сидит при лучине! А здесь же от Москвы не так далеко…
Да нечего заморачиваться на эту тему. Переждать до утра — и домой, в Москву! Аварию можно будет забыть как страшный сон… Хотя нет, забудешь тут: кредит-то до конца не выплачен, и еще придется со страховой компанией разбираться, а они платить ох как не любят.
И кстати, про деньги. Павел порылся в карманах. Вот он, бумажник, на месте! Павел достал из особого кармашка кредитную карточку, зачем-то повертел ее в руках и сунул обратно. Банкомата здесь поблизости, скорее всего, все равно нет.
Павел вытащил две зелененькие бумажки по сто долларов, чуть поколебавшись, прибавил еще одну. Пусть старик порадуется, он, поди, таких денег сроду не видел. Гордясь собственным благородством, Павел положил деньги на стол.
— Вот, возьми. Это тебе.
— Это что ж такое? — старик с искренним удивлением уставился на портреты заокеанских президентов, но взять деньги почему-то не захотел. Даже руку не протянул.
— Как что? Деньги.
Павел чувствовал себя на редкость глупо. Вот хочешь людям как лучше, а они…
Старик смотрел на него с жалостью, как на убогого.
— Ну, ты, видать, совсем глупый. Да и слепой еще в придачу, как щеня новорожденное!
Сказано это было так, что Павел невольно потянулся протереть глаза. Очки он потерял еще при аварии и видел действительно неважно… Но минус три — это все-таки вовсе не слепота!
Словно отвечая его мыслям, старик сказал:
— Смотришь, а не видишь, вот и слепой.
Он помолчал недолго и сказал тихо, но очень веско:
— Забери свои бумажки. Смердят они, как та падаль, разве сам не чуешь? Нечего божью ладонь поганить. Забери да ступай себе отсюда.
Павел обиженно сгреб деньги и не глядя, кое-как засунул обратно в бумажник. Вот тебе и раз! Сначала подобрал его, раненого, на дороге, какими-то своими народными методами, можно сказать, с того света вытащил, а теперь выгоняет в морозную ночь? Может, он сумасшедший? Или какой-то одержимый фанатик-одиночка? Мало ли что придет ему в голову… Лучше подальше от такого! Целее будешь.
А с другой стороны — куда пойдешь ночью, один, через заснеженные просторы совершенно незнакомой местности? Пожалуй, он сам и дороги-то не найдет, заплутает… Не хватает еще замерзнуть насмерть, как пьяный бомж под забором!
Павел поднялся (в первый момент немного качнуло от слабости, но ничего, устоял), поискал глазами свою одежду… Только сейчас он заметил, что кроме джинсов и черной футболки «Дизель» на нем ничего нет!
Старик молча открыл сундук, стоящий в углу, достал его свитер, куртку, ботинки, даже пушистый вязаный шарф. Весь его вид словно говорил — чужого не надо!
Павел молча оделся. В избе было тепло, даже жарко, но под неприязненным взглядом хозяина он ежился, точно от холода. Наконец, уже застегнув молнию под самым горлом, в последний раз оглядел избу, как будто припоминая, не забыл ли чего, и несмело спросил:
— Слышь, дед… А как мне теперь домой-то попасть?
— Домой, говоришь? — старик вскинул седые косматые брови. — А дом-то есть у тебя?
— Есть, а как же!
Павел сказал это с гордостью. Теперь — впервые за всю жизнь — у него и вправду есть собственный дом! Место, куда можно прийти, когда хочешь, и закрыть за собой дверь, где никто не потревожит, можно делать все, что душе угодно…
— Дом не стены, а люди. Один человек только в гроб ложится!
Вот пристал старик со своими поучениями! Тоже мне, домостроевец. Павел уже и сам торопился уйти поскорее.
— Дед, ты мне лучше объясни, как на дорогу выйти! Вернуться мне надо, в город, понимаешь?
Павел чувствовал, что в голосе его звучит раздражение, но справиться с ним не мог.
— Да чего ж тут не понять! — отозвался старик. — Как к Синь-камню выйдешь, так три раза обойди посолонь да скажи — где был, там и буду! Не забудь только…
— Что?
Старик помедлил немного, словно раздумывая, стоит ли отвечать на этот вопрос. Потом тихо сказал:
— Сердце свое не забудь. Здесь его не надобно.
Он сел на лавку, уронив руки на колени, смерил Павла с ног до головы тем же тяжелым, колючим взглядом и крикнул: