Виктория Борисова – Рабство по контракту (страница 23)
Бедная девочка! Впервые Марьяна подумала о ней без всякой неприязни, а с сочувствием и нежностью. Где-то она сейчас, в каких лабиринтах времени и пространства заблудилась ее неприкаянная душа? Может быть, до сих пор бродит под холодным осенним дождем того нескончаемого вечера?
Марьяна подняла руку и осторожно коснулась своего отражения.
— Прости меня… — прошептала она, — прости, пожалуйста!
Слеза стекла по Щеке. И в то же время — на секунду Марьяне показалось, что оконное стекло от ее прикосновения стало живым и теплым! Надя-отражение улыбнулась и исчезла, растворилась в ночной темноте, но осталось такое ощущение, словно кто-то близкий обнял ее.
— Ур-ра! — донеслось с улицы. Очередная вспышка салюта расцвела на ночном небе диковинным огненным цветком — и тут же рассыпалась мелкими искрами.
По телевизору кремлевские куранты начали отсчитывать двенадцать ударов. Марьяна налила в бокал шампанское и медленно, маленькими глоточками стала отпивать пенящуюся сладковатую жидкость. Пузырьки щекотали небо, в горле немного защипало от холодного, но Марьяна стойко допила свой бокал до дна, до последней капли.
С каждым глотком в душе крепла странная, детская вера, что все еще может быть хорошо, что сейчас, с последним ударом для нее наступит новая жизнь, в которой будет все, чего не успела она изведать раньше…
У нее все еще впереди.
— Дедко, глянь!
— Чего-й-то там? Где?
— Да вот, у Синь-камня, на тропочке!
Снег скрипит под чужими шагами. Павел открыл глаза — и застонал. Бескрайняя равнина, сверкающая в лунном свете холодным блеском, создавала впечатление мертвенной жути, «ледяного ада» про который когда-то давно, еще в детстве, читал в книге. Сознание возвращалось с болью, в груди что-то противно хлюпало и клокотало, трудно было дышать, но если кто-то есть рядом, то можно надеяться на помощь!
Он повернулся туда, откуда слышались голоса, — да так и ахнул от удивления. Даже боль на секунду отступила. Перед ним стояли двое — бородатый старик и подросток. Выглядели они очень странно — в овчинных полушубках и грубых войлочных шапках… Словно сошли с картинки из книжки о дореволюционной России. Но больше всего Павла поразило то, что на ногах у них были лапти! Самые настоящие лапти и онучи, перевязанные веревочками. Павел такие только в музее видел.
Парнишка удивленно таращился на него. В лунном свете Павел смог рассмотреть его курносый нос, голубые глаза, круглые от удивления, белесые брови, из-под шапки торчат вихры… На вид — лет тринадцать-четырнадцать. Нормальный подросток, но одежда…
Старик был высоким, статным, его длинная спутанная седая борода лежала на груди, а глаза смотрели остро и молодо. Больше всего он был похож на волшебника Гэндальфа из фильма «Властелин колец», только пошире в плечах, покряжистее. Павел зажмурился на секунду — так странно было увидеть здесь, на пустой дороге, среди ночи этого почти сказочного персонажа.
— Странник, что ли? Или купец замерз?
Кряхтя, старик присел на корточки, склонился над ним. Потом выпрямился, зачем-то отер руки снегом и изрек, словно приговор объявил:
— Нет, не странник и не купец. Пришлец, не иначе. Вишь, одет не по-нашему.
Он сокрушенно покачал головой и добавил:
— В беде раб божий. В большой беде.
Ах, какой наблюдательный! Как будто трудно догадаться, что у человека, истекающего кровью на снегу, возникли какие-то проблемы! Что за тупость деревенская — стоять и смотреть, вместо того чтобы идти за помощью? Ведь есть же здесь хоть что-нибудь! В конце концов, пансионат рядом, там есть телефон, и, может, найдется кто-то, способный отвезти его в больницу…
— Дедко, а он жить будет? Или помрет?
В глазах паренька стояли слезы. Голос его дрожал, и белесые брови поднялись домиком.
Старик ответил непонятно:
— Не то горе, что ребра сломаны, то беда, что сердце каменно! Однако живая ведь душа, крещеная… Помогай, Прошка! За ноги держи, да понесем. Даст бог, выживет.
С неожиданной для своего возраста ловкостью старик подхватил его под мышки. Боль накатила снова. Она заполнила его, как огромная океанская волна, накрыла с головой… Павел вскрикнул и потерял сознание.
Когда он снова открыл глаза, увидел бревенчатый закопченный потолок. Боли он не чувствовал. Правда, и пошевелиться не мог, тело было словно придавлено тяжеленной каменной плитой, но все же Павел с любопытством разглядывал странное помещение.
Похоже на деревенскую избу — стены сложены из толстых бревен, деревянные лавки по сторонам, стол с дочиста выскобленной столешницей, в углу (Павел вспомнил, что этот угол называется «красным») на специальной полочке виднелись иконы, и лампадка чуть светила перед ними. Другой угол, противоположный по диагонали, занимала огромная русская печь.
В избе было жарко натоплено. Пахло странно — печным дымом, струганым деревом, какой-то едой… Но и другой запах примешивался — травяной, свежий, совсем как летом. И свет был странный — яркий, но неверный, колеблющийся. Повертев головой, Павел увидел горящую щепку, заботливо закрепленную в каком-то железном приспособлении. «Это ж лучина!» — догадался он.
У печки на приступочке примостился давешний подросток. Видно, от тепла его разморило, он клевал носом и время от времени встряхивал головой, отгоняя сон. Старик сидел на лавке, прямо под темными ликами святых в почерневших серебряных окладах. Перед ним лежала старая книга в кожаном переплете с массивными застежками. Лицо его было сосредоточенно, как будто там он искал что-то важное, пальцы медленно переворачивали страницы, а губы шевелились, словно каждое слово он проговаривал шепотом.
Павел завозился на своем неудобном ложе, хотел было повернуться поудобнее — и тут же заорал от боли. В грудь, там, где сходятся ребра, будто вонзился раскаленный железный штырь до самого сердца…
На него никто не обратил ни малейшего внимания, точно его здесь вовсе не было. Павел пытался сдержать свой крик, но получалось плохо — он словно шел из глубины его тела сам, помимо воли. Было ужасно унизительно орать и корчиться на лавке в закопченной избе и ждать, ждать неизвестно чего…
Наконец старик закрыл свою книгу, обернул ее чистой тряпицей и спрятал в маленький сундучок, что стоял тут же, под лавкой.
— Прошка! — послышался властный голос.
Мальчик с готовностью вскочил на ноги, как будто только этого и ждал.
— Непитой воды принеси да не забудь попросить, как я сказывал.
Паренек выскочил из избы. Старик медленно поднялся — видно было, что каждое движение дается ему с немалым трудом! — расстелил на столе вышитое полотенце из сурового холста, разложил глиняные плошки, наполненные чем-то вроде сушеной травы, растертой в пыль. Посреди стола поставил зажженную свечу и долго что-то шептал, глядя на ее пламя.
Павел наблюдал за его странными манипуляциями почти с ненавистью. Боль немного отпустила, и теперь он лежал совершенно обессиленный, опустошенный, беспомощный… Хотелось крикнуть — что ж ты делаешь, старый пень! Я ранен, может быть, даже умираю! Надо немедленно звонить в «скорую», в службу спасения, а не заниматься шарлатанством. Каждая минута дорога, может быть, еще не поздно…
Старик, наконец, обернулся к нему.
— Звать тебя как? — строго спросил он.
— Павлом… — выдохнул он и с ужасом почувствовал, что на губах пузырится что-то теплое и соленое.
«Открытый пневмоторакс!» — промелькнуло в голове. Все-таки бывший доктор никогда не бывает бывшим окончательно…
Плохо дело. Во всяком случае, надо в больницу, и немедленно. «А ведь в этой тьмутаракани, наверное, даже телефона нет», — сообразил он. И электричества — тоже, лампочек нигде не видно. Подумать только, живут как в каменном веке… Он хотел было сказать, что мобильный в кармане куртки, чтобы немедленно звонили в «скорую», но тут вспомнил: в этом проклятом месте даже сотовая связь не работает! Изо рта вырывался только хриплый стон. Неужели все, конец?
Старик подошел совсем близко, положил руку ему на лоб, и Павел почувствовал странную силу, исходящую из этой заскорузлой ладони, похожей на древесный корень. Он было дернулся, пытаясь высвободиться, но рука старика намертво придавила голову к подушке.
— Стану, благословясь, пойду, перекрестясь, во чисто поле, во зеленое поморье… — нараспев заговорил он.
Хрипловатый, надтреснутый старческий голос креп, звенел металлом, и казалось, что все в мире сейчас подвластно ему и по его слову движутся луна и звезды, падает снег и текут реки подо льдом…
И в его власти — вернуть Павлу жизнь или отнять ее.
— Погляжу на восточную сторону, с правой, с восточной стороны летят три врана, три брательника, несут трои золоты ключи, трои золоты замки. Запирали они, замыкали они и воды, и реки, и синие моря, ключи и родники. Запирали они раны кровавые, боль горючую. На море, на окияне, на острове на Буяне, на полой поляне, под дубом мокрецким сидит девица красная, перепрядает щелчок на кривое веретенце. Веретенце, перевернись, ниточка, перервись, ты, кровушка, уймись! Как из неба синего дождь не каплет, так из груди белой у раба божьего Павла кровь не каплет. Запираю приговор тридевью тремя замками, тридевью тремя ключами, слово мое крепко, как бел-горюч камень Алатырь, бросаю ключ в небо, замок в море. Аминь.