Виктория Борисова – Рабство по контракту (страница 20)
Марьяна хотела было обнять ее, прижаться, как в детстве, но бабушка легко отстранилась, вытянув вперед руки, испачканные в муке. Только сейчас Марьяна заметила, что выглядит она немного странно — лицо ее все время менялось, словно отражение в воде. На миг ей стало страшно. Она почувствовала себя Красной Шапочкой из детской сказки. «Бабушка-бабушка, почему у тебя такие большие зубы…»
А Варвара Алексеевна все хлопотала вокруг, накладывая на тарелку румяные пирожки.
— Ты садись, садись. Я ненадолго. Ты вот что…
Бабуля села напротив, сложив на коленях морщинистые руки. Марьяна смотрела на нее со смешанным чувством — с одной стороны, радостно было увидеть родного человека после долгой разлуки, но с другой… Она ведь умерла! Кто знает, что там, за чертой, отделяющей мир живых от небытия? С чем она пришла к ней?
Будто угадав ее мысли, бабушка сказала:
— Ты, милая, не бойся. Я помочь тебе хочу.
Ну вот, еще одна помощница! Марьяна вспомнила, как несколько месяцев назад на этом же месте сидела Надя. Она тоже говорила, что хочет помочь, предупредить… А получилось только хуже. Что они, в конце концов, сговорились, что ли?
— Ты бы, Наденька, вспомнила, кто ты есть на самом деле! Не будешь ведь весь век от самой себя прятаться… А то муж твой — и тот тебя не узнает.
Вот заладила! Муж, муж… С памятью у нее, что ли, плохо? Марьяна хотела было снова объяснить бабушке, что супруга у нее нет и не было никогда, но вместо этого тихо спросила:
— А он что, правда придет? Скоро?
Варвара Алексеевна улыбнулась и радостно закивала:
— Придет, непременно придет! Суженого на коне не объедешь. Если только… — тут на ее лицо словно набежала какая-то тень. Видно было, что дальше она говорить не хочет.
— Если — что?
Бабушка помолчала немного, скорбно поджав губы, потом бросила на нее быстрый взгляд и закончила:
— Если только жив будет.
Марьяна проснулась, когда за окнами уже начало темнеть. Теперь она чувствовала себя гораздо лучше, все «гриппозные» симптомы исчезли без следа. Ни тебе насморка, ни ломоты в теле, ни противной слабости… На всякий случай Марьяна измерила температуру. Так и есть — нормальная!
Она встала, откинув плед, потрепала Найду по голове и весело сказала:
— Хватит хандрить, девочка моя! Знаешь, что мы с тобой теперь будем делать? Будем Новый год отмечать!
Найда удивленно уставилась на хозяйку. А Марьяна уже ни секунды не могла усидеть на месте. Хотелось немедленно сделать что-то особенное, чтобы действительно был праздник. Она вспомнила бабушкины пироги. Вот уж что никогда не сравнится с магазинными деликатесами! Конечно, это смерть фигуре, но, в конце концов, карьеру модели она делать не собирается, так почему бы не побаловать себя хотя бы раз в году?
Что там надо было? Яйца, масло, сахар, корица… Без особой надежды она заглянула в холодильник. Ну, да, конечно! Была бы мышь — повесилась бы. Хорошо еще, что супермаркеты даже в Новый год работают допоздна!
Марьяна подхватила куртку с вешалки, натянула сапоги. Найда уселась было у двери, предвкушая прогулку, но она строго погрозила ей пальцем.
— Я скоро приду! А ты веди себя хорошо.
Через час она вернулась веселая, раскрасневшаяся с мороза, нагруженная тяжелыми пакетами. Из сумки торчало серебристое горлышко ритуальной новогодней бутылки шампанского.
Марьяна даже елочку купила — маленькую живую тую в горшочке. Пусть растет дома, как будто всегда Новый год!
Она быстро распаковала пакеты и принялась хлопотать на кухне.
Павел очнулся от того, что кто-то осторожно, но настойчиво тряс его за плечо. Он поднял голову, не понимая, который час, где он находится и почему так затекла шея и левая рука.
Перед его мутным взглядом предстало просторное помещение вроде длинного коридора с белыми стенами и огромными, почти от пола, окнами. Кругом стояли какие-то кадки с фикусами и пальмами, где-то рядом журчал фонтанчик, а тесное и коротковатое для него ложе оказалось диваном, обитым скользкой искусственной кожей.
Павел не сразу понял, почему он не дома и как очутился здесь. Ах, да, конечно, пансионат! После тренинга все разошлись по номерам, чтобы привести себя в порядок и немного отдохнуть, потом был торжественный ужин, и Алексею Бодрову из PR-отдела, как победителю игры, торжественно вручали сертификат на тысячу долларов. Что было дальше — непонятно. Просто провал, черная дыра!
— Эй, товарищ дорогой! Не полагается здесь спать, неудобно. Шли бы вы лучше в номер, да там и отдыхали себе на здоровье.
Прямо перед собой он увидел лицо сторожа, который днем так старательно чистил дорожки перед зданием.
После некоторого напряжения мысли Павел вспомнил, что за ужином изрядно перебрал «Хенесси». Видать, до своего номера он не добрался… Наверное, бродил по корпусу, да так и заснул прямо в холле на диванчике, уткнувшись в жесткий и неудобный валик.
Павел потряс головой, посмотрел на часы — ничего себе, половина двенадцатого! Чуть Новый год не проспал. Он с усилием приподнялся, сжимая ладонями виски. Голова ж ты моя, голова! Просто раскалывается.
— А остальные где? Разъехались? — спросил он непослушным, заплетающимся языком.
— Да какое там! — сторож только рукой махнул. — Ваши все празднуют… В сауне.
В кривой усмешке, на миг промелькнувшей на его худом желтом лице с уныло висящими усами, Павлу почудилось что-то нехорошее.
— Что-то вы опаздываете сегодня везде!
Вот еще не хватало, чтобы сторож мораль читал! «Тоже мне, тренер по тайм-менеджменту», — подумал Павел, но вслух сказал только:
— Да вот, опаздываю…
И зачем-то объяснил:
— Машина заглохла.
Он вспомнил пустынную дорогу, берег озера — и каменную глыбу, возле которой проторчал столько времени. Куда только смотрят дорожные службы? Он сел, пытаясь собраться с мыслями, и спросил:
— Что у вас каменюка эта торчит чуть ли не на дороге? Прямо на подъезде к пансионату?
Сторож отозвался охотно, как будто рад был случаю поговорить:
— Это перед самым поворотом что ли, у озера?
— Точно!
Сторож уселся на диванчик рядом с ним. Похоже, рассказ про камень намечается долгий… Павел уже и не рад был, что спросил, но прерывать почему-то духу не хватило. Проклятое воспитание! Приучили с детства, что старших перебивать невежливо, — вот и мучайся теперь.
— Этот камень особенный! Исторический, можно сказать. Местная достопримечательность.
В голосе рассказчика звучали почти былинные интонации. Видно было, что историю эту он повторял уже не раз и не два.
— Как это — исторический? Простой камень?
Павел спросил без особого любопытства, но польщенный вниманием старик устроился поудобнее и заговорил снова:
— Да не простой… Синь-камень называется. Тут у нас геологи были, говорят — лежит еще с ледниковых времен! Я ведь раньше учителем истории работал, здесь, в селе Извольском. Конечно, это название старое, при коммунистах был тут совхоз имени Второго интернационала, но ведь такое без пол-литра и не выговоришь! У нас и кружок краеведческий был, и музей. Это теперь в деревне школу закрыли — учиться некому стало. Из молодых кто в город подался, кто спился, кто помер… Остались полторы старухи да хромая коза.
Он грустно вздохнул, и его худые сгорбленные плечи, кажется, совсем поникли. Видно было, что человек этот очень тоскует по прежним временам, когда чувствовал себя нужным и востребованным, когда Извольское было крепким селом и в каждом доме подрастали детишки — будущие его ученики.
— А так-то — село наше старое, древнее, можно сказать. В Изборской летописи упоминается! Люди здесь селились еще раньше, до Киевской Руси. Меря да мурома, языческие племена, финно-угорского происхождения. Сейчас от них, конечно, не осталось ничего… Но точно известно, что камень этот они очень почитали. Даже праздник был особенный, в день летнего солнцеворота. Приходили к Синь-камню, молились ему, украшали лентами, игрища устраивали… И знаете, что интересно? Уже потом, после принятия христианства, этот обычай остался! На Ивана Купала собирались, хороводы водили, купались, конечно. Говорят, после таких праздников детишек по деревням прибывало много. Их «ляльками» звали. И теперь приходят люди — не только наши, деревенские, но и из Ярославля приезжают, из самой Москвы… Говорят, если желание загадать — помогает. Суеверие, конечно, но народ все равно едет!
Похоже, сторож-интеллигент разошелся не на шутку. Дай волю — до утра будет теперь говорить. Павел вовсе не жаждал приобщиться к древней и славной истории села Извольского, узнать все о его единственной достопримечательности и вникнуть в сущность языческих обрядов, сохранившихся чуть не до наших дней. Хотелось прекратить этот ненужный, пустой разговор немедленно.
— Не знаю, как там с желаниями, а торчит он там совсем некстати. Поворот-то опасный! Давно бы убрать его надо, камень этот, — сказал он.
Но краевед только рукой махнул.
— Да пробовали! Еще в семнадцатом веке дьякон Петр Богоявленский его в землю закопал, так что вы думаете — камень опять наружу выбрался! Потом, уже при Екатерине, хотели его в фундамент колокольни вмонтировать, что в Духовой слободе, — тоже не вышло. Везли зимой по льду, лед проломился, да утонул Синь-камень… А через семьдесят лет снова тут как тут! Уже потом, в тридцатых, когда эту дорогу строили, пытались динамитом взорвать — тоже никакого результата! Людей покалечило, а камню хоть бы что.