Виктория Борисова – Просто приворот (страница 21)
Хуже нет вопросов, на которые нет ответа! Теперь Ирина точно знала только одно: ничего хорошего у нее не вышло. На секунду в памяти всплыло бледное лицо колдуньи, длинные черные волосы и низкий голос: «Тебе решать — тебе и отвечать за все».
Ирина сжала губы. Все так, все правда. Верно говорят: насильно мил не будешь, нельзя заставить полюбить себя, и никакое колдовство тут не поможет. Она сама совершила ошибку — и теперь расплачивается за нее полной мерой.
Но не век же каяться? Ведь поправимо все, кроме смерти! Ирина напряженно думала, как поступить дальше, и в этот миг сверкнула молния.
На миг она осветила все вокруг пронзительно-ярким светом, и в голове у женщины внезапно появилось решение.
Не нужно ей такого счастья. Она ведь не тюремщица, не садистка! Пусть Виктор живет, как хочет, пусть уходит, в конце концов, если разлюбил ее и дома стало невмоготу… Но пусть он снова станет живым человеком, а не тенью самого себя!
Она пойдет к колдунье. Пойдет, как обещала, и деньги отдаст… В конце концов, та их честно заработала. А еще — попросит снять колдовство. Ведь если человек умеет наводить чары, то должен уметь и снимать их! А потом… Что ж, будь что будет.
Странно, но эта мысль принесла некоторое успокоение. Осторожно ступая босыми ногами по холодному полу, Ирина вернулась в постель. Скоро она заснула снова, но даже во сне вздрагивала от каждого удара грома и куталась в одеяло, словно пытаясь защититься от непонятной, но совсем близкой опасности.
К утру дождь прекратился, в небе сияло солнце. День должен быть жарким… Около семи часов пенсионер Албухин вышел в Лосиноостровский парк выгуливать свою собаку — бело-рыжую дворняжку Альму.
Поначалу настроение у старика было совсем никуда. Ну в самом деле, кому охота подниматься ни свет ни заря! Но что поделаешь, если скулит собака, просится на улицу, поскребывая входную дверь лапой для пущей убедительности. Пора, мол, хозяин! Солнышко встало уже, а ты спишь. Пришлось, вставать, одеваться и, наскоро поплескав в лицо холодной водой, выходить из дома, ведя на поводке заждавшуюся псину.
Старик шел, шаркая разношенными ботинками по тротуару, а в душе плескалась досада, мутная и кисловатая, как позавчерашний суп.
Эх, старость не радость… Всю жизнь работал честно, а теперь что? Пенсия — гроши, только на хлеб хватает, жена умерла пять лет назад, сын с невесткой не зайдут навестить лишний раз… Все некогда им, понимаешь, то дела, то работа, то на дачу ехать, а что ему тяжко одному — всем плевать! Позвонят раз в неделю — и ладно. Еще, небось, ждут не дождутся, когда квартира освободится.
А тут еще собака эта самая. Внук Петенька притащил с улицы брошенного щенка. Пожалел значит, ага… У невестки Ксении кругом ковры, мебель полированная, а звереныш начнет грызть все, лужицы опять же, шерсть, и псиной пахнуть будет. Ей такое счастье совсем ни к чему, она сразу сказала — девай его куда хочешь! Так Петька и примчался, выручай, мол, дед! Ну, дед и растаял, дал слабину… А теперь возись на старости лет — корми, гуляй, да еще и шкодливая псина попалась — норовит то колбасу стащить со стола, то тапочки погрызть, то гадость какую-нибудь сожрать на помойке.
Вот и парк. Зелень, омытая ночным дождем, казалась особенно яркой, по небу плыли редкие белые облачка, и солнце еще не палило, а только пригревало землю. Кое-где в низинах цеплялись клочья утреннего тумана, на дорожках стояли лужи, но таким радостным и свежим выглядел мир в это погожее летнее утро! Казалось, что каждая травинка, каждый листочек тянутся к солнцу, радуясь хорошей погоде, теплу, и тихо переговариваются о чем-то друг с другом, шелестя о своем, о вечном…
Даже у старика плохое настроение постепенно прошло, испарилось, как мелкая лужица в жаркий день. Он шел, вдыхая свежий воздух, напоенный ароматами травы, земли и прошедшего дождя. Хотелось распрямить спину, забыв про радикулит и высокое давление, улыбнуться солнцу, проглядывающему сквозь густую листву старых деревьев, смотреть на птиц, порхающих с ветки на ветку, на любопытных белок, слушать, как шелестит листва над головой…
Альма радостно резвилась в густой траве: то пыталась погнаться за бабочкой, то гавкала на ворону, усевшуюся на дерево, то сосредоточенно вынюхивала что-то, вообразив себя служебно-розыскной собакой.
Старик думал о том, как хорошо, что парк совсем рядом с домом — никакой дачи не надо! А еще сегодня вечером должны показывать футбол по телевизору, и сын обещался заехать в гости в конце недели, и Петенька закончил восьмой класс без троек, так что, может, выучится, человеком станет… Так что все совсем не так уж плохо, грех жаловаться.
Албухин так погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как собачка вдруг пропала из виду. Спохватившись, он принялся тревожно оглядываться вокруг, но ее нигде не было.
Вот этого еще не хватало!
— Альма, Альма! Иди ко мне сейчас же!
Старик ускорил шаг, почти побежал. В этот миг он совсем забыл про радикулит, хрустящие суставы, давление… Ведь пропадет собачка в лесу! Она молодая еще, глупая, убежит куда-нибудь, а там или бродячие собаки загрызут, или бомжи зажарят.
Только сейчас он почувствовал, как дорога ему Альма. Ведь, пожалуй, она — единственное близкое для него существо! Домой приходишь — радуется, хвостиком виляет, в глаза заглядывает, с ней и поговорить можно, и на улицу погулять выйти лишний раз…
— Альма, Альма, Альма…
Старик снова и снова выкрикивал ее кличку. Он совсем умаялся, когда наконец увидел бело-рыжий пушистый хвост, гордо поднятый, словно флаг. Вдоль тропинки тянулся неглубокий овражек, заполненный ветками, прошлогодними листьями и всяким мусором, и теперь собачка с любопытством обследовала его содержимое.
— Вот ты где, зараза эдакая! А ну, иди ко мне сейчас же! Фу, я сказал! Что ты там нашла?
Но Альма и не думала слушать хозяина. Вела она себя очень странно: то рычала, то жалобно повизгивала и все рыла землю лапами, словно пыталась извлечь на свет божий что-то важное.
Ну нет никакого сладу с этой собакой!
Старик подошел ближе, взял Альму за ошейник и только хотел было пристегнуть поводок, чтобы увести прочь упрямую животину, как взгляд его наткнулся на ужасное зрелище.
На дне овражка, чуть присыпанная ветками и землей, лежала мертвая девушка. Ее лицо посинело, а пустые открытые глаза глядели прямо в небо. Блузка разорвана в клочья, на груди заметны какие-то пятна, шею пересекает уродливая темно-синяя полоса… В пупке блестела какая-то странная блестящая штучка, похожая на большую каплю росы в золотой оправе. На теле покойницы она выглядела особенно неуместно и дико.
Старик почувствовал, как земля ушла из-под ног. Перед глазами потемнело и больно сдавило сердце…
— Что ж такое делается, господи! Что же делается! — шептал он побелевшими губами.
Дрожащая рука с трудом нащупала валидол в кармане куртки. Старик положил таблетку под язык, подождал, пока лекарство подействует… Потом постоял немного, подумал и достал старенький мобильный телефон. Сын, когда купил себе новый, подарил. Сказал носи с собой, мало ли что…
Вот и пригодился.
— Алло, милиция? Тут такое дело…
Через час возле места происшествия стояла милицейская машина, вокруг тела девушки ходили хмурые молодые люди.
Старик Албухин, приосанившись, польщенный вниманием к своей персоне, давал подробные показания:
— Ну, иду я, значит, никого не трогаю… А тут собака моя, Альма, убежала куда-то, роется там, скулит. Я подошел посмотреть, думал, падаль какую нашла, вижу — она лежит… Ну девушка эта. Я сразу, конечно, вам звонить.
Впервые за долгие годы он чувствовал себя важным, значимым человеком и готов был говорить еще долго, но высокий оперативник с лицом наемного убийцы из второсортных американских фильмов довольно невежливо оборвал:
— Ты, отец, протокол подпиши и иди себе домой. Надо будет — вызовем.
— Да, да, конечно, — засуетился старик, — конечно, разве ж мы не понимаем…
Он неловко поставил закорючку внизу страницы и пошел прочь. Бело-рыжая собачка трусила следом, поджав хвост, словно страшное зрелище и ее не оставило равнодушной.
Никто не смотрел им вслед — слишком уж заняты были. Странно было видеть мужчин, суетящихся вокруг тела мертвой девушки. Одни что-то писали, другие осматривали все вокруг, заглядывая под каждый куст, водитель копался в моторе, уныло матерясь, и только она одна казалась совершенно безразличной к происходящему. Даже милиционеры старались не смотреть в искаженное предсмертной мукой посиневшее лицо.
Медэксперт — сутулый мужик лет сорока с рыжими усами в потертом, видавшем виды коричневом пиджаке — распрямил согнутую спину, стянул с рук резиновые перчатки и устало сказал:
— Можно забирать.
— Причина смерти? — полноватый, коротко стриженный крепыш в синей форме снял фуражку, утирая пот со лба.
— Асфиксия. Видишь след от удавки? Какой-то шнурок тонкий или что-то в этом роде. Ну и ожоги еще, синяки, пальцы сломаны… Похоже, ее пытали перед смертью.
— Изнасилование?
— Нет, вроде не похоже. Но подробности, как всегда, после вскрытия.
— Досталось же девчонке… — высокий оперативник, тот, что только что отправил домой не в меру ретивого пенсионера, нервно прикурил сигарету, и видно было, что пальцы у него дрожат. — Сколько работаю, кажется, а к такому до сих пор привыкнуть не могу.