Виктория Блэк – Приватный танец для сводного (страница 2)
И еще я абсолютно точно знала, что моя школа будет в Нью-Йорке. Этот яркий город стал моей второй большой любовью. Я прилипала к телевизору, когда в фильмах показывали Манхэттен. Казалось, что там витала своя, особая магия! Нью-Йорк словно заряжал энергией через экран, восхищал своей дерзостью и контрастами. Бруклинский мост, величественная Статуя Свободы, вечно гремящая Таймс-сквер, огни Бродвея, бесконечные улицы, убегающие вверх… Я даже чувствовала запах того потрясающего мира, стоя посреди своей комнаты. Наверное, поэтому мысль о переезде в Нью-Йорк всегда занимала главенствующее место в моих планах на будущее.
Самое прекрасное, что мама мечтала вместе со мной. Мы часами изучали здания на Манхэттене, которые могли бы стать домом для моей будущей студии, и фантазировали, какой сделаем ремонт, в какие цвета выкрасим стены. В такие моменты меня охватывало безумное желание переехать в Нью-Йорк прямо сейчас, но реальность быстро возвращала нас с небес на землю, ведь переезд требовал денег. Огромных денег. Для одинокой женщины с ребенком – это колоссальный риск. Жизнь в Нью-Йорке не прощает ошибок и не терпит пустого кошелька, поэтому мы решили ждать, когда я стану взрослее.
Мы верили, что нашу жизнь ничто не могло омрачить, но прошлое напомнило о себе неожиданно и грубо.
Отец, молчавший шесть лет после развода, вдруг объявился и сообщил, что собирается приехать. Те несколько дней стали для мамы настоящим испытанием. Она почти не спала, сильно нервничала, а с ее глаз не сходил красный оттенок из-за слез. Мама прижимала меня к себе крепко-крепко и повторяла:
— Не отдам тебя, ни за что не отдам! Эмбер, детка, нам ведь хорошо вместе? Все наши мечты осуществятся без него! А от него нам ничего не нужно, верно?
И конечно же я успокаивала ее:
— Да, мамочка, он мне не отец! Он бросил нас, ненавижу его!
Мне до сих пор непонятно, почему Стивен Харт предпочел другую женщину моей маме, ведь она была такой красивой, самой красивой на свете! Ее мягкие белокурые волосы пахли полевыми травами, а яркие зеленые глаза лучились теплом и любовью. Даже мамино имя звучало лучше – Микаэлла.
В то утро на улице стояла промозглая погода, дождевые капли барабанили по окнам, а гром пугал своей невероятной мощью.
Настойчивый звонок в дверь заставил меня вылезти из-под теплого одеяла. Я решила, что мама еще спит, поэтому открыла дверь сама. На пороге стоял он – высокий, статный, в деловом темно-синем костюме, в начищенной до блеска обуви отражался пасмурный день, а гладко зачесанные назад волосы придавали ему сходство с актером золотого века Голливуда.
— Здравствуй, дочка, — с широкой улыбкой проговорил отец, оголив белоснежные зубы. — Где Микаэлла? — спросил он, без приглашения заходя внутрь.
— Наверное, спит. Сейчас разбужу, — наигранно сухо ответила я, будто это не мой папа, а сотрудник спецслужб, хотя сердце выпрыгивало из груди от волнения.
Торопясь в мамину комнату, я пару раз оборачивалась, словно не веря, что отец и впрямь стоял там, на пороге нашего дома, но какой-то другой – чужой и холодный.
— Мама, там он приехал! — я забежала в ее спальню и потеребила за плечо. — Мама!
Разум способен моментально считывать информацию еще до того, как человек осознает, что видит. Секунду назад мой мир был целостным, а потом взгляд зацепился за детали: бледное лицо, холодные руки, неестественная поза. И стоило мне понять, что произошло что-то страшное и непоправимое, тишина взорвалась. Из горла вырвался не мой голос, а чужой, дикий, душераздирающий. Ослепляющая боль разрядом тока ударила в каждую клеточку тела, словно оно решило умереть вслед за той, на кого я смотрела.
Отец оттаскивал меня от нее, а я кричала, вырывалась, кусала его руки, била кулаками, обзывала:
По дому ходили чужие люди, что-то спрашивали, что-то писали. Врач позже сообщил, что причиной смерти стал тромб, но я-то знала правду. Все произошло из-за папы. Мама нервничала, до ужаса боялась, что он заберет меня у нее.
И он забрал.
Я поклялась на ее могиле, что буду ненавидеть отца всю свою жизнь.
Ненавидеть у меня получалось виртуозно. Я полюбила свою ненависть. В ней было тепло и уютно, как в коконе. Ненависть не требовала усилий, она ложилась на сердце ровным тяжелым слоем, защищая от всего остального мира. И… лелеять это чувство гораздо проще, чем простить. Одна только мысль о прощении сворачивала внутренности ледяным спазмом, казалась попыткой голыми руками разобрать толстую бетонную стену с острыми шипами – каждый раз, когда приближаешься, чтобы сдвинуть хоть камень, шипы впиваются в ладони, напоминая, зачем вообще построили эту стену.
Отец привез меня в солнечный и засушливый Финикс, штат Аризона. В большом, красивом доме, мне выделили огромную комнату, под завязку забитую всяческим барахлом, начиная от мебели и заканчивая одеждой. Стивен готовился к моему приезду, мама не зря опасалась, поэтому моя ненависть окрепла, стала осязаемой.
К предателю отцу дополнением шла мачеха – миссис Элизабет Харт. Она вела себя очень любезно, старалась угодить, сгладить углы, постоянно улыбалась, словно резиновая кукла. От ее приторности у меня сводило зубы, а злые мысли не давали покоя: «Если бы она не отобрала папу, мама была бы жива».
Список новоявленных родственников продолжил Дэвид – сын Элизабет. Он запомнился мне худым долговязым подростком с челкой на пол-лица и серьгой в ухе. Я ему не нравилась, как и он мне. Каждый раз за совместными обедами и ужинами, Дэвид смотрел на меня своими темно-синими глазами так, словно я – мерзкое насекомое на белоснежной скатерти. Пока никто не видел, он дразнил меня за лишний вес – набирал полный рот воздуха и раздувал щеки до безобразия. В списке «ненависти» он занимал первое место.
К счастью, холодная война со сводным длилось недолго – через год он уехал учиться в Принстон, благодаря деньгам моего отца. Да, Стивен хорошо зарабатывал. За несколько лет смог из крошечной конторки вырастить крупную строительную компанию по меркам Аризоны, чем бесконечно гордился.
Моя детская наивность позволила тешить себя надеждой, что отец и мне поможет исполнить заветную мечту, поэтому я старалась хорошо учиться и не доставлять проблем. Стивен же в свою очередь оплачивал мои скромные расходы и не лез ко мне с разговорами и прочими вещами, какие присутствуют в обычных семьях. Мы жили под одной крышей, но оставались чужими друг другу. Наши отношения напоминали засохшее дерево, которое никто не решался срубить.
Меня душил большой отцовский дом, город и весь штат. Дом там, где мама, а у меня его больше не было. Порой, становилось так плохо, что хотелось содрать с себя кожу, выбраться на волю из тесной оболочки и бежать, бежать, бежать. Куда угодно, лишь бы невыносимое, гнетущее чувство в душе, от которого промерзали даже кости, навсегда исчезло. Если днем я отвлекалась на учебу от терзаний, то ночью становилась бессильной против них, и чтобы хоть как-то справиться с болью, я шла к холодильнику и запихивала все в рот до тех пор, пока не становилось плохо.
Возможно, будь у меня хоть одна подруга, мне стало бы легче, но не сложилось – одноклассники сторонились меня. Единственным моим утешением оставались танцы, но дальше двери моей комнаты они не выходили.
После окончания Принстона Дэвид не вернулся домой, а переехал в Нью-Йорк.
Набравшись смелости, я попросила отца и мне позволить уехать в Нью-Йорк, выделить средства на танцевальную студию. Стивен пообещал, что выполнит мое желание, как только я окончу Аризонский университет. Наивность Эмбер Харт не имела границ. Я поверила, что родитель и впрямь поможет осуществить мою мечту, но…
В ушах отчетливо звенело от того, как мое будущее, которое я себе придумала, разбилось вдребезги на тысячи острых осколков. Ощущение несправедливости накрыло меня с головой и выплеснулось в истерику:
Аризона угнетала, обида каждый день копилась и разжигала мою ненависть сильнее, ядовитой змеей выедала меня изнутри. Сама мысль оставаться и дальше здесь вызывала отчаяние, рисуя мое будущее в серых оттенках.