Виктория Александрова – Окись серебра (страница 70)

Вспомнив об опасности, что висела над нашими с Роэлем головами, словно подвешенный на тонкую верёвочку топор, я вздрогнула и решила вновь навестить брата. Разговор с Койлом подождёт. Всё это внезапно свалившееся на меня судопроизводство подождёт. Преступник не сбежит, а обвинитель не устроит самосуд — уж об этом-то я позаботилась, учитывая преданность стражи. Я имела право немного отвлечься от забот, расслабиться и уделить время семье.

Ведь не зря же леди Кристина говорила: нет ничего важнее семьи.

Следующим утром, поздним, колюче-прохладным и светлым исключительно по-зимнему, я отправилась в комнату Койла на самом верхнем этаже одной из башен. Точнее, не комнату, а темницу, пусть без решёток и крыс, без цепей и сырости, с кроватью вместо грязной соломы, с запасной одеждой и возможностью хотя бы умыться утром… Я не хотела держать благородного пленника в подземелье — хотя бы до тех пор, пока его вина не будет доказана безоговорочно.

Посетить его вечером предыдущего дня я не смогла: засиделась с Роэлем. Редко брат после окончания войны уделял мне столько внимания; он словно забыл о своей угрюмости и незаинтересованности окружающим миром и охотно принялся делиться со мной своими фантазиями об игрушках, рассказал об именах, которые придумал для деревянных рыцарей, а потом мы вместе собрали целый замок из деревянных кубиков. Я сидела на полу, на мягком тёплом ковре, и смеялась, когда маленький деревянный дракончик в ручке Роэля протаранил деревянную башенку замка и кубики посыпались на пол со стуком… Словно мне тоже было пять лет.

Тем же вечером ко мне снова заявился Вебер, но я лично выпроводила его прочь — очень уж хотелось спать.

А наутро я поняла, что закончилось моё детство, и та вчерашняя игра с Роэлем была прощальным подарком судьбы перед окончательным погружением в мир взрослых забот.

Я поправила тёплую пуховую шаль и вошла, кивнув охране.

Койл сидел на низкой лавке у окна и бездумно наблюдал за тем, как ветер разгоняет тучи прочь с неба. Я полагала, что метелей, снегопадов и морозов можно больше не ждать — приближалась весна, впереди — тепло, дожди, цветение и свежесть… А ещё грязь на дорогах, лужи от растаявшего снега и ливней и бесконечные заботы по этому поводу… Заботы, которые мне придётся взвалить на себя. Но я не боялась: избавиться от грязи на дорогах не так сложно, как приговорить человека к смерти.

— Хоть бы книг принесли, — фыркнул Койл, заметив меня, и мне не понравилось, что он не встал и не поклонился. — Это Вебер еле читает по слогам, а я книги вообще-то люблю… Да и подохнуть от скуки тут можно, если честно.

Я не знала, как реагировать на его слова. Он был пленником, а не гостем, никто его развлекать не обязан… Койл как будто нарочно провоцировал меня, нарочно раздражал, словно нарывался на смертный приговор.

Я сделала глубокий вдох, стараясь себя успокоить. Нужно быть беспристрастной.

— То, что сказал Вебер о вас, — это правда? — строго спросила я, проходя в глубь прохладной тёмной комнаты. На небольшом столе в углу стоял подсвечник с тремя свечами, но ни одна из них не горела.

— Смотря что, — пожал плечами Койл, не поворачиваясь лицом ко мне, и я не выдержала:

— Почему вы так ведёте себя со мной? Вы должны были встать и поклониться, а теперь — смотрите мне в глаза!

Сир Уилан как будто нехотя встал, неглубоко поклонился и посмотрел на меня выжидательно. Это мне тоже не понравилось.

— Я знаю, вы не воспринимаете меня всерьёз, — вздохнула я. — Я девушка, мне всего семнадцать, а моему брату вот-вот исполнится пять, и мы для вас — не авторитет. Но королевский закон даёт мне власть вершить правосудие, и я буду это делать как могу. Так что рассказывайте. Вы правда объединились с врагом, показали ему лёгкий путь до моего замка?

— Как я уже сказал, мне угрожали, — закатил глаза Койл — кажется, мои слова не произвели на него никакого впечатления, и он по-прежнему не считал меня в полной мере своей госпожой. — Если бы я этого не сделал — хейлинский ублюдок бы всю мою семью вырезал… Да и меня самого бы тоже не пожалел. — Он так спокойно, так ровно об этом говорит… Не врёт ли? Конечно, от шингстенцев следует ожидать чего угодно, и я готова была поверить в упомянутые Койлом угрозы, но его на удивление сухой тон мне не понравился. — Мне пришлось делать то, что он скажет, а Вебер… — Койл хмыкнул. — Я попал под раздачу раньше него, поэтому он отделался легко. И вы не посмеете меня обвинить в том, что я не выбрал героическую смерть! — вдруг повысил голос он, глаза его как-то нездорово загорелись, и я отпрянула.

«Может, леди Кристина бы посмела», — подумала я.

— Но вы простите меня, ваша светлость. — Койл будто опомнился, хотя ему следовало сказать это в самом начале, ещё вчера, прежде всяких оправданий и объяснений. — Умирать мне не хочется, но вы… решайте как знаете.

И он вновь отвернулся к окну.

В тот миг я ощутила в груди странный жар — а затем он подступил к глазам, и я догадалась: это слёзы. Неужели его слова так растрогали моё сердце? Я сама себя не понимала. Разум твердил, что Койл манипулирует моими чувствами и на самом деле вовсе не раскаивается, а сердце… Оно было объято тем странным жаром и требовало поверить в искренность Койла, признать, что он просит прощения от всей души… И правда, кому хочется умирать? Пусть даже героической смертью, после которой тебя будут помнить и воспевать веками? Ты-то уже будешь мёртв, тебе это нужно не будет…

Я сглотнула горький ком и, не сказав ни слова, выбежала прочь из комнаты.

Die Gerechtigkeit II

Так прошло несколько дней, в течение которых я раздумывала, раз за разом перечитывала статью из закона, боролась со сковавшей сердце жалостью, искала в длинных летописях и скучных хрониках подобные прецеденты… Вебер буквально преследовал меня, хотя я призывала его съездить домой, повидаться с семьёй и вернуться ко дню свадьбы — к двенадцатому дню месяца новаса[38]. Но он не слушал, всюду ходил за мной по пятам и настаивал: думать не о чем, Койл заслуживает смерти.

Да и закон и прецеденты из летописей говорили, что он прав… И лишь жалостливое, сострадательное моё сердце твердило, что не всё так просто. Ведь мой отец поступил почти так же, что же, я бы казнила своего отца? Разве я не помнила, как охоч до угроз был враг и что это были за угрозы?

Но если не смерть… Чего тогда заслуживает сир Койл? Нельзя же пожизненно держать его в плену… разве что в темницу перевести, но не слишком ли? Может, оштрафовать — и достаточно?

Тем временем приближался конец зимы. На третий день месяца новаса меня ждали мои восемнадцатые именины — и я не чувствовала никакого предвкушения связанных с этим перемен. Кроме одной — свадьбы, хоть и знала, что это никак не изменит отношения ко мне окружающих мужчин, моих вассалов и подданных. Вряд ли в день моего восемнадцатилетия Вебер замолчит и предоставит мне право самой решать, что делать с Койлом. Койл же не перестанет забывать кланяться мне и не уберёт с лица эти полные презрения (чёрт ещё разберёт, к кому) усмешки. Капитан стражи по-прежнему будет посылать со мной на прогулки целый десяток гвардейцев, которые продолжат посматривать на меня не особо приятными взглядами.

Лишь от одного тебя я не жду чего-то, что меня расстроит. Ты же всегда всегда относился ко мне очень обходительно, любезно, с заботой и галантностью… Хотелось бы, чтобы после свадьбы ничего не изменилось.

В последний день зимы всегда служилась торжественная вечерняя месса, и я не могла её пропустить. Я всё-таки решилась надеть это розовое платье, служанки сделали мне причёску и накрыли волосы прозрачным вейлом… Но печать тоски и задумчивости на моём лице портила весь образ. Смотря на себя в зеркало в золочёной раме, я понимала: это никуда не годится. Я ждала тебя — ты же обещал успеть к моим именинам, — и не хотела, чтобы ты видел моё лицо таким… таким унылым! И я надеялась, что поход в церковь и погружение в молитву на два-три часа выведут меня из такого состояния…

Я пришла в храм задолго до начала мессы. По обширному помещению бродили редкие прихожане, прислужники расставляли свечи, подметали холодные каменные полы и расстилали ковры. Один из помощников священника увидел меня, поклонился и бросился в подсобное помещение за подушкой для скамейки, но я молча прошла к одному из подсвечников и рухнула на колени. В крошечных язычках пламени, что трепетали на фитилях десятка свечей, я легко могла разглядеть любящий взгляд Бога, легко могла почувствовать его тёплую заботу о своих смертных детях…

Я не плакала всё это время, с тех пор, как Койл и Вебер свалились на мою голову, но в тот миг ничто не мешало мне разрыдаться.

Я не хотела просить совета у леди Кристины, потому что та дала бы однозначный жестокий ответ. Я не хотела дожидаться тебя и взваливать на тебя всю ответственность, потому что была уверена, что справлюсь без мужской помощи. А вот помолиться… Поделиться наболевшим не с сюзереном, не с женихом, не с подругой, а с тем, кто выше всего, с кем-то всезнающим и всепрощающим… Я думала об одном: простит ли меня Бог, если я приговорю Койла к смерти?

Я молилась тихо, беззвучно шевеля губами и пытаясь совладать с безумным потоком мыслей, который было очень сложно контролировать. Слова молитвы то и дело мешались с цитатами из свода законов… Потом в памяти из ниоткуда возникал голос Койла, сначала такой громкий, полный гнева и отчаяния, а потом… нет, отчаяние никуда не делось, но голос стал спокойнее, тише… «Вы не посмеете меня обвинить в том, что я не выбрал героическую смерть! Но вы простите меня, ваша светлость».