Виктор Жулин – Весело о разном. Короткие рассказы (страница 3)
Как ни странно, эти два происшествия благотворно сказались на моём настроении. Более того, стыдно признаться, но мне захотелось, чтобы ещё кто-нибудь свалился, и чтобы его можно было бы также непринуждённо поставить на ноги. Думаю, что случай не заставит себя долго ждать, потому что Москва, как всегда, по колено в грязи и переполнена народом. Что в Москве хорошо, так это то, что люди в ней разные, и если пять человек скажут вам – "сволочь", то шестой наверняка поблагодарит или извинится.
Как чукча
Иногда, так, сядешь за стол, закусишь ручку и спросишь себя: "не написать ли тебе, брат Пушкин, повесть?". А он и отвечает: "хорошо бы написать, да не о чем. Давно уже всё описано". И действительно, куда ни кинь, всё изрядным образом изложено.
Самое удивительное, когда кто-нибудь сгоряча берётся писать про любовь. Это просто смешно бывает. Нет, про любовь я точно не возьмусь. Что про неё скажешь? Полюбились, поженились… Или: любовь зла… Или: был сенокос – любили до слёз…
Чукчи, они умнее. Например, едет чукча на нартах и поёт. Что видит, о том и поёт. "Во-о-о-т бегут олени и трясут толстыми задами, потому что ягеля было много. Холосё-о-о. А дальше, за задами видны могучие рога, потому что ягеля было много, и ягель был сочный. Холосё-о-о. И.т.д.". Песнь чукчи – жизненная импровизация, лишённая фальши. От неё пахнет тундрой и оленями, и поэтому её всегда интересно слушать.
Иду сегодня на работу и вижу гаишника. Не замузганного периферийного, а центрально-столичного, красноплощадного, берегущего колыбель, так сказать, российской власти. Есть, господа, ещё люди! Рожа у него красная, большая. Глазки маленькие, нижняя челюсть торчит впёрёд. Живот и задница – огромные. Рост хороший. Держит этот гаишник в правой руке полосатую палку, в левой – свисток. Как взглянет на дорогу – машины притормаживают. Потому что – страшный. Вот он вздрагивает палкой, и ближайший "жигуль" сворачивает к обочине. Менточеловек отдаёт честь… Водитель от страха приклеивается к сиденью, пытается встать, но, видимо, ноги отказывают. Мне хочется сфоткать эту сцену, но боязно, ибо убьёт меня чудище своей полосатой дубиной и не поморщится. Вот, думаю, нам бы такого президента, глядишь, во дворе бы помойку убрали. А то выбрали интеллигента. Мочить-то в сортире всякий горазд, а ты попробуй публично, на дороге в Кремль! Шалишь, брат.
Вчера, кстати, Большой Брат принимал в Кремле эвенкийского вождя, не то – Соболева, не то – Песцова. Не надо ли, спрашивает, вам поддать независимости. А тот, Соболев (или Песцов?) отвечает, что, дескать, независимости не надо, её хоть лопатой греби, а от деньжат не откажемся. Ну, будем думать, ответил Большой сверху.
До этого он думал, где взять деньги для бывших узников концлагерей. Дума-то покуражилась, начислила каждому аж по тысяче рублей, да не подумала, что на всех (265000) двести шестьдесят пять миллионов выйдет, а это на круг почти десять миллионов американских долларов. Коробка из-под сапог. Где взять? Негде!..
Молодёжь, смотрю, на мостах целуется. Ничего не боятся! А ну как голова закружится, да – туда, вниз, в Москву-реку. На вид-то она широкая, полноводная, а на поверку – мелкая. Так столбом в дно и воткнёшься. Попробуй потом, выдерни. Ни себе, ни людям, и судоходству помеха. Вот чем любовь-то кончается.
Помнит ли ещё кто-нибудь Кола Бельды, который пел: "самолёт – хорошо, пароход – хорошо… а олени – лучше"? Прав был певец северных народов, олени – лучше. Они ласковые, как котята, сильные, как лошади, и по вкусу напоминают говядину. В детстве мне удалось попробовать оленьей тушенки. Деликатес! Она шла только на экспорт, но что-то с ней приключилось: то ли срок годности вышел, то ли коробки расклеились…
…Короче говоря, смотрю я на антаблемент с капителью, и чуется мне, что это коринфский ордер. А кто не верит, приходите и смотрите сами. Адрес простой – Москва, улица Ильинка, Гостиный Двор.
Глава вторая. Давайте разберёмся
Лента Рича
Миннеаполис, конечно, не тундра, но и не Шарм-эль-Шейх, – зимой не забалуешь. В сильные морозы чайки с гиканьем падали на причал, как бы говоря: "врёшь, не возьмёшь!". В такие дни Ричу было несладко. Чтобы не замёрзнуть, он с утра до ночи наяривал на банджо. Игра на музыкальном инструменте согревала его худое тело. Кто знает, если бы Рич на минуту перестал тренькать и прислушался, он, может, и услышал бы свежий шум из Нового Орлеана, где господа Манон и Холман беззаветно раздували джазовый костёр. Может, пошёл бы он на юг, как крыса на дудочку Нильса, и влился бы в коллектив и стал бы, в результате, великим банджористом. Но… Рич не останавливался, ибо опасался, что второй раз не заведётся.
Конечно, долго так продолжаться не могло. Первым не выдержало банджо. "Это не музыка, а онанизм!", – взвыло оно в предсмертной судороге и развалилось на куски. По инерции тряся руками, Рич собрал обломки, сколотил маленький ящик и положил в него свежеупавшую чайку. Рядом с причалом он выкопал маленькую ямку, опустил туда гробик, засыпал его землёй и на холмике пристроил табличку: "Здесь похоронена синяя птица несостоявшегося игрока на банджо Рича Дрю".
Сделав дело, Рич устроился на работу.
– Ну что, пацан, – спросил его мастер, похожий на бобра в тельнике, – сможешь кузов отодрать?
– И отдеру, и выдеру, – смело ответил Рич.
"Толковый малый", – подумал мастер, – "надо будет его продвинуть"…
Через неделю Рич уже сидел за конторкой, поглядывая, как другие, менее толковые, оттирают наждаком ржавчину. Жизнь налаживалась. Тело благодарно добрело. Время от времени пальцы просили струн, но Рич строго придавливал их ящиком стола, чтоб не баловали.
Как-то один из рабочих заругался матом.
– Ты что ругаешься матом? – спросил Рич на правах старшего.
– Да как не ругаться, сынок (Ричу тогда было от двадцати до сорока), если краска, падла, растекается! ненавижу! буржуи! гады! всю кровь из пролетариата повыпили!..
– Ты батя, остынь, покури, а я что-нибудь придумаю. Утро вечера мудренее.
Рабочий лёг на топчан и захрапел. Рич подошел к Паккарду и пнул по скату ногой.
"Слушай сюда, сынок!" – отозвался Паккард, – "Низ махни синеньким, дай просохнуть, потом обклей по периметру ленточкой. Сделай так, чтобы краска немного выступала за ленту. Потом метни красненьким, а как высохнет, – ленточку оторви. Увидишь, что будет ровно и аккуратно. Понял, музыкант?"
– П-понял, – прошептал Рич, спиной ощущая зарю новой жизни.
– Дядь, а дядь, дай клея с бумагой, – попросил Рич мастера.
– "Бери, паря", – поддержал мастер, выгребая из шкафа какие-то обрезки – "не жалко", – "а насчет клея – извини, друг, не густо" – добавил бобёр, сморкаясь в угол конторки.
Рич тоже смокнулся в угол. В голове как будто что-то забрезжило.
– А помнишь ли ты, батя, Гарфилда? – разглагольствовал Рич, обклеивая Паккард полосками. – Начал с сироты, а кончил – президентом. Так и мы с тобой, батя, из грязи – в князи.
Рабочий похмельно наблюдал за работой…
– Ну, батя, – вытирая руки, подытожил Рич, – крась, не ленись.
Рабочий пошёл махать кистью. Рич смотрел. После намаза лента скукожилась и сползла.
– Ну, что, сынку, на соплях приклеил? – спросил рабочий.
– На соплях, – признался Рич.
– А чего пожалел соплей-то? – пристыдил рабочий. – Ты же американец, а не скот какой. Не срами, пацан, трудовой американский народ. Помни, брат: гроб по мерке тешут… Короче, я пока про твой скотч (scotch (англ.) – скупой) помолчу.
"Зато я скажу", – подумал недокрашенный Паккард.
… Прошло время. Всё так же исправно катит Миссисипи свои мутные воды. Рядом с портом, на месте чайкиной могилки, стоит обелиск: треснувшее, обмотанное скотчем банджо, и сидящая на нём чайка (тоже примотанная скотчем). Каждый год, в самые холодные дни, к памятнику приходит маленький жадный шотландец Скотти и от имени нации клянётся в верности липкой ленте. Жители Миннеаполиса стараются не пропустить это событие, потому что не каждый день встретишь а Америке мужика в юбке, с красными от мороза ногами.
P.S. Просьба не путать Рича Дрю, автора "шотландки", с другим Ричем Дрю, основателем кровяных складов.
P.P.S. Отвечаем на вопрос из зала: отчего женщины любят скотч. Да оттого, что гнётся и клеится. С его помощью женщины заматывают, притягивают и, если надо, изолируют. Я полагаю, что они ещё вспомнят Рича Дрю и всем миром поставят бюст на родине героя.
Национальные черты Деда Мороза
Наш Дедуля, формально сохраняя отечественное прозвище, всё больше смахивает на американо-европейского Санта-Клауса. Он, Дед Мороз, как и тысячи его клонов, бегает по России в западной униформе, услужливо предоставленной китайской промышленностью. Московского Деда Мороза можно, например, запросто выпустить на Бродвей, и если он не будет много болтать и ограничится восклицаниями типа "Ох-хо-хо-о!", "Ах-ха-ха-а!", то подмену никто не заметит. С другой стороны, российский Дед Мороз отличается от иностранного тем, что, как правило, донельзя формализован и из года в год жуёт монтаж, состряпанный ещё затейниками социалистической эпохи. Последнее я заключил, походив на "ёлки" и послушав Дед Морозовы речи. Короче, картина так себе. А ведь были времена…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».