Виктор Загоскин – Детские травмы (страница 2)

Я понимал, что не отмажусь, хотя в голове крутились версии, что это была попытка нарисовать окошко домика, и я просто не успел закончить рисунок. Ощущение духа НКВД, судейских троек и неминуемого расстрела без права обжалования я тогда почувствовал в полной мере, даже теоретически не предполагая, что это такое. Сидя на веранде, презираемый всеми, я задавался вопросом, зачем это нарисовал, ведь говорили же: нельзя ни при каких обстоятельствах. Вляпался на ровном месте. В конце того тяжелейшего дня то ли Екатерина Григорьевна забыла, то ли момента подходящего не было, но мой папа, пришедший меня забирать, об этом инциденте не узнал. Тогда меня очень удачно пронесло, хоть я и попрощался с собственной жизнью в душе.

Детский сад я не любил и всячески мечтал о школе. Как-то из сада меня забирал старший брат и, по пути домой, я попросил его, чтобы школьный рюкзак нес я, дабы все вокруг думали, что я уже школьник. Брат с огромным удовольствием передал мне свой тяжеленный багаж, плотно забитый учебниками. Тащил я это до дома, изнемогая от мышечной боли и пытаясь вглядываться в лица редких прохожих, что встречались на нашем пути. Надо ли пояснять, что никто не оценил мой порыв, собственно, даже и не обратив никакого внимания на малолетнего глупыша.

Годы шли, настал момент прощаться с садом и сделать общее фото. Нас расставили в ряды, Екатерину Григорьевну разместили в самом центре. Всё прошло, как по маслу – без лишних оскорблений и ударов по копчику. Если бы не один момент: пачку фотографий, групповых и индивидуальных, выдали Екатерине Григорьевне, чтобы она их вклеила в красную папку каждому из детей – задумка была сделать что-то типа диплома. Работа у Екатерины Григорьевны не задалась: фотобумага, на которой отпечатали фотографии, оказалась загнутой по бокам. Она пыталась и так наляпать и сяк. Силикатный клей предательски налипал на пальцах, что оставляло следы на фотографиях, и видно было, что она жутко нервничает. В итоге воспитательница обратилась к нам: «Я должна сходить и забрать кастрюлю с вашими помоями, которые вы будете есть на обед. К столу никто не подходит и ничего не трогает, иначе наказания не избежать». И ушла. Я, самонадеянно полагая, что у меня есть минут пять, просто привстал с детского стульчика, чтобы разглядеть, что ж там у неё не клеится, даже в мыслях не имея подходить к этой аномальной зоне близко и уж тем более не собираясь что-либо там трогать. Повернув голову, я увидел Екатерину Григорьевну с кастрюлей «наших помоев» на обед. Она посмотрела на меня пугающе-колючим взглядом прямо на ходу. Я сделал вид, что встал вынужденно, чтобы поправить колготки, она проследовала на кухню, чтобы поставить кастрюлю. Я на какой-то момент даже подумал, что пронесло, хотя тот разъярённый взгляд не сулил ничего хорошего. Разумеется, я ошибся: она подлетела ко мне, схватила за грудки и как начала трепать. Я думал, мозги просто вылезут в виде жижи из ушей – перегрузки я тогда почувствовал космические. В вину мне вменялось непослушание: она предупреждала, но я встал, чем заслужил экзекуцию.

При прочтении у читателя возникнет закономерный вопрос: а разве она всегда психопатично вела себя? У меня были детские наблюдения, дающие основания полагать, что не всегда. Один раз мама пришла забрать меня пораньше, во время тихого часа. Екатерина Григорьевна была добра как никогда, называла маму по имени, что очень располагало к себе, рассказывала, как всё замечательно в саду и группе, как ей нравится её работа и как она любит детей. Я спросил у мамы, могу ли я забрать понравившуюся игрушку, на что Екатерина Григорьевна, не дожидаясь реакции мамы, выпалила: «Конечно, бери!» Честное слово, у меня был разрыв шаблона – я полагал, что её подменили, что не может человек одновременно нас всех ненавидеть и проявлять такую безграничную доброту. О характерном для таких абьюзеров двуличии я, разумеется, не знал и даже не догадывался.

Хотя детские наблюдения о том, что люди бывают с двойным дном, отчётливо засели в моей памяти. В последний день в родном детском саду был выпускной утренник. Екатерина Григорьевна сидела на детском стульчике среди нас, как назло, прямо рядом со мной. В процессе чтения стихов и благодарственных речей я заметил, что у неё льются слёзы прямо градом. Она даже попросила у меня носовой платок, который мне мама бережливо положила в кармашек. Я отчётливо помню, что тогда ни разу не поверил её слёзам – мне показалось, что всё наиграно, и, по счастью, этот адский утренник закончится, и я её больше никогда не увижу. Надо ли пояснять, что носовой платок так и не вернулся обратно, хоть я и пожаловался маме, которая не стала этот вопрос поднимать.

Екатерина Григорьевна – это несчастный человек, одинокий, неустроенный в жизни, воспитывающий в одиночестве сына, из которого толком ничего не получилось. Позднее я узнал, что Саша стал злоупотреблять спиртным, с трудом окончил 9 классов и стал зарабатывать на жизнь, копая могилы на кладбище, тут же пропивая свои более чем скромные доходы. Наверное, корни её оскотинивания находятся в этой плоскости, что, разумеется, не оправдывает её жестокости по отношению к детям, которые не в состоянии ответить и даже толком пожаловаться родителям. Я не знаю откуда, но в моём сознании было отчётливое понимание того, что воспитатель всегда прав, даже когда бьёт по копчику деревянной тапкой и обзывается обидными словами. Только спустя годы, уже учась в школе, я смог рассказать маме, как со мной и всеми нами обращалась Екатерина Григорьевна. Мама только спросила с горьким сожалением: «Почему ты мне об этом не сказал раньше?»

Интересуйтесь у своих детей, как у них дела, никто ли их не обижает. Задавайте прямые вопросы, не проявляют ли агрессию воспитатели. Даже если у вас железобетонное впечатление, что всё в порядке, когда вы отдаёте и забираете ребёнка, очень часто бывает, что промежуток в 8 часов превращается для вашего малыша в каждодневный ад, состоящий из насилия психологического и физического. Ваш ребёнок не может самостоятельно оценить правильность и справедливость всего происходящего, поэтому сделайте всё возможное, чтобы контролировать процесс даже в момент, когда вас нет рядом. Иначе будет поздно, и вам останется только сокрушаться и сожалеть.

ГЛАВА 2. НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА И УЧИТЕЛЬНИЦА ПЕРВАЯ МОЯ

Итак, мои страдания в саду были завершены, и я пошёл в первый класс в 1988 году. Так получилось, что я родился в конце года, в ноябре, и начал своё 10-летнее путешествие с 6 лет, будучи самым мелким в классе, беззубым и самым слабым. Мои родители провели большую подготовительную работу со мной: мама сказала, чтобы я непременно сел за первую парту, полвечера мы обсуждали, как нам лучше этого добиться. Сказать, что я переживал – ничего не сказать, я полночи не спал, рисуя себе картины, как меня затопчет толпа и все 10 лет я просижу «на Камчатке» без права приближения к знаниям.

Утром, облачённый в школьную форму, с букетом цветов и ранцем за плечами, я с родителями выдвинулся к школе. Папа бегал вокруг с фотоаппаратом, чтобы запечатлеть этот трогательный момент, мама полными глазами слёз, сдерживая себя, чтобы не разрыдаться, смотрела издалека, как я стою среди своих одноклассников под табличкой «1 класс "В"». Мое и мамино напряжение, да и, собственно, неизвестность сказались самым негативным образом: я разрыдался. Моя первая учительница Шамраева Любовь Ивановна подошла ко мне, спросила, в чём дело, я ответил, что хочу на первую парту, но боюсь, что мне туда не попасть с этой толпой желающих. Она меня приобняла и сообщила, что всё будет хорошо, и она лично проконтролирует, чтобы я сел именно за первую парту. Так в итоге и получилось!

Любовь Ивановна взяла нас в первый класс, находясь в предпенсионном возрасте – ей было 47 лет – с целью выпустить нас и уйти на заслуженный отдых. Стоит отметить, что она обладала хорошими навыками работы с детьми, но бывало, что её срывало с катушек. Лично ко мне у неё отношение было хорошее, но сложные дети, которые не хотели спокойно сидеть, вникать и слушать, получали от неё по полной. Однажды мой одноклассник Мишка никак не унимался – смеялся невпопад, мешал вести урок. Любовь Ивановна ему сделала одно замечание, второе, третье – ноль реакции, после чего она приблизилась к нему и стала его трясти как грушу, сомкнув зубы и крича остервенело: «Ась! Ась! Ась!» Что такое «Ась» я не знал, но было страшно, тем более что всё происходило в 2 метрах от меня, так как Мишку тоже посадили за первую парту, но как буйного. Воцарилась гробовая тишина в классе, и Любовь Ивановна продолжила урок.

Отчётливость воспоминаний для меня является лакмусом при определении токсичности и травматичности ситуации в моём детстве. Я плохо помню выходок первой учительницы, помню только, что у неё были претензии, когда мне папа с помощью утюга заламинировал пленкой дневник наблюдений за погодой, что выгнуло обложку и дневник стал напоминать птицу с крыльями. Любовь Ивановна, заметив это новомодное решение, подняла этот дневник на высоту собственного роста, швырнула на пол и назвала это половой тряпкой.

Ещё мы никак не находили общего языка на уроках ИЗО. Я рисовать никогда не любил и не умел, за что всегда получал «удовлетворительно» в лучшем случае. Мама, тоже без художественных талантов, сжалилась надо мной и, приложив книжку с оригинальной иллюстрацией синички и лист бумаги к окну, обвела контуры оригинала. Мне же оставалось только раскрасить синичку и подобрать подходящий фон. Синичка получилась синей на, как мне тогда казалось, удачно выбранном алом фоне. И за это я получил «удовлетворительно». А когда надо было сшить мягкую игрушку в виде гномика по выкройкам, входящим в набор для кройки и шитья, за дело взялся папа. Всё бы ничего, но голова с колпаком оказалась тяжелее туловища, и только за то, что гномик не стоял, а падал, мне, а по факту моему папе, тоже поставили «удовлетворительно».