Виктор Загоскин – Детские травмы (страница 1)
Виктор Загоскин
Детские травмы
ПРЕДИСЛОВИЕ
Я родился на Урале в 1981 году на стыке времён, изменений и тектонических сдвигов эпохи. Детство у меня было вполне среднестатистическим: нельзя сказать, что я был избалован, но люмпен-пролетарской простоты и убогости я никогда не ощущал. Родители у меня – обычные служащие: папа работал в системе минобороны, мама – в сфере здравоохранения. Всё как у всех: семья, двое детей, жизнь от зарплаты до зарплаты, квартира по распределению в Москве, перестройка, гласность, развал СССР, капитализм, угарные 90-е, периодические кризисы в стране и обществе. Мы выживали как могли, хотя местами брезжила слабая надежда, что всё наладится и непременно всё будет просто отлично!
Сейчас мне под 40 лет, и в связи с накрывающим меня кризисом среднего возраста я начинаю копаться в себе и искать причины своих жизненных неудач. Именно так психологи работают со своими клиентами, пытаясь вытащить в воспоминаниях детские травмы, ставшие основой девиантного поведения. А оно во мне, разумеется, есть и довольно часто мешает в повседневной жизни. Отмотав половину – хотелось бы надеяться, что не меньше – своего жизненного срока, я бы хотел поделиться личной историей с читателем, у которого, возможно, есть дети. Мой совет прост и отчасти горек: не калечьте собственных отпрысков, разговаривайте с ними, будьте им друзьями, пресекайте любые попытки психологического насилия и унижения в школе, иначе в их взрослой жизни – тем, кто доживёт – придётся очень туго.
Несправедливостей вокруг очень много, и полезно узнавать это с детства, разрабатывая навыки противостояния лжи, унижению и насилию. Сравнивая с вакцинопрофилактикой, стоит отметить, что каждому необходима прививка для выработки пожизненного иммунитета от зла и ненависти. Но каждая вакцина должна иметь строгую дозировку, иначе организм может и не справиться с перегрузкой.
В принципе, я очень благодарен жизни за то, что она меня потрепала – не сильно, но очень запоминающе. Судьба меня всё же оградила от изнасилований, надругательств и серьёзных побоев. Мне удалось не сломаться и справиться с поворотами судьбы, чего не скажешь о многих моих одноклассниках: некоторые из них спились, обдолбались наркотиками, шагнули вниз с балкона квартиры, опустились на самое днище общества. Им не удалось выжить, а обидчикам, которые нас морально изничтожали, удалось. В этом сборнике новелл я буду называть и препарировать бесчеловечные поступки этих нелюдей, чтобы эта ответка довела их до инсульта – вот прямо как в восхитительном английском фильме «Смерть Сталина». Я посвящаю этот сборник вам, уважаемые работники образования, повстречавшиеся на моём пути. Я желаю вам закончить вашу жизнь на полу в собственной моче и кале, ровно так, как это было с Иосифом Виссарионовичем, которому вы ловко подражали в самоутверждении за наш счёт.
Дисклеймер: иллюстрации к книге взяты из открытого доступа со свободной лицензией в сети интернет. Все персонажи в этой книге являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми совершенно случайно.
Дело, как вы понимаете, в том, что в полицейском государстве статью 137 УК РФ никто не отменял! Погуглите на досуге – отличная статья!
Приятного (или неприятного?) чтения!
ГЛАВА 1. ДЕТСКИЙ САД И МОЯ ПЕРВАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА
В 1986 году мы получили трёхкомнатную квартиру в Крылатском. В те времена это была окраина Москвы без метро, застроенная типовыми панельными 17-этажными домами, в нашем случае серии П-44. Мне досталось место в детском саду в 200 метрах от нашего дома – тоже типовая панельная постройка высотой в два этажа.
Козлова Екатерина Григорьевна, воспитатель нашего детского сада – человек отчаянно жестокий по отношению как к чужим детям, так и к собственному сыну. Сына её звали Саша, он учился в школе и после занятий приходил к нам в сад делать уроки, ждя, пока мама наконец освободится от воспитания нас, несмышленышей. Каждый раз Екатерину Григорьевну что-то раздражало в собственном сыне – она обзывала его при нас идиотом и дебилом, грозила, что из него ничего путного не выйдет, что он тупой, и, в назидание нам, настоятельно просила не быть такими же, как он. Ещё Саша не выговаривал «р», и каждый раз коряво произнесённое им слово «литература» вызывало у нашей воспитательницы приступ бешенства. Позже я выяснил, что Саша вынужден был приходить в сад, так как воспитывался без папы, и идти после школы ему было просто некуда, кроме как в адский котёл маминой нечеловеческой ненависти.
Екатерина Григорьевна сразу показала нам, что она нас ненавидит от всей души. Любой косяк с нашей стороны – будь то нежелание лежать с закрытыми глазами во время тихого часа или неприличное разглядывание писек в туалете – заканчивался экзекуцией, в большинстве случаев ударом по копчику.
Процедура была проста и незатейлива: провинившийся должен был повернуться задом и получить смачный удар по заднице прямо по назначению от вытянутой ноги, обутой в сабо московского производственного объединения «Заря». Если кто не в курсе, то это объединение производило много товаров народного потребления, включая обувь на высокой деревянной подошве – самый что ни на есть эффективный бьющий инструмент.
«Откуда ты это помнишь?» – спросите вы. Отвечу честно: я не раз получал от Екатерины Григорьевны прямо в копчик, она, признаться, обладала отличной меткостью и силой удара. Было это чертовски больно, а кондовый деревянный материал, из которого её тапки были сделаны, мне близко знаком с самого раннего детства. Ну а логотип «Заря», красовавшийся сбоку подошвы этой обуви, отлично бросался нам в глаза в качестве инструмента наказания. Значительно позже, на день рождения, мне подарили шагомер того же объединения «Заря», и со мной случилась страшная истерика, сопровождаемая рыданиями и воспоминаниями о боли.
Екатерина Григорьевна всем раздавала клички. Как я уже говорил, её сын Саша был дебил и идиот, остальные же сравнивались с дикими животными. Прозвища своих товарищей я помню смутно, но моя кличка мне отложилась в памяти навеки: я по версии Екатерины Григорьевны почему-то был «ехидной». Мне пришлось быть свидетелем, как она меня распекала, передавая свою смену другой воспитательнице, приговаривая, показывая на меня: «Вот этот вот – ехидна, вот прям вылитый, ехидны такие». Уже с детских лет я имел полное представление, как выглядит этот зверёк, благодаря подробному описанию Екатерины Григорьевны. В принципе, с высоты прожитых лет, я понимаю, что какое-то сходство, возможно, и было.
Однажды зимой, когда было очень много снега, мы всей группой лепили снеговика. Получился он у нас выше, чем мы сами. После чего мы стали раскрашивать его акварельками в разные цвета, старались как могли, под чутким руководством находящейся в отличном расположении духа Екатерины Григорьевны. Вдруг я поскальзываюсь и падаю, рефлекторно хватаясь за снеговика. Всё наше произведение искусства разрушается вдребезги, дети страшно расстроены, а Екатерина Григорьевна, даже не уточнив, всё ли со мной в порядке, обвинила меня в том, что я упал специально, разрушив вдрызг коллективное творчество, нагнетая это все фразами, обращёнными к другим детям: «Вот он виноват, он, ехидна поганая». Эта же версия была озвучена моему папе, который пришёл меня забирать. Так как доверия мне было больше, папа убедился, что я не обманываю, утверждая, что падение было случайным. Но для этого пришлось показать на месте разрушенного снеговика полную реконструкцию того, что произошло – мой первый следственный эксперимент, можно сказать. Порицания никакого не последовало, но уже с детских лет я сторонюсь коллективного творчества, дабы не быть незаслуженно обвинённым во всех смертных грехах. Кстати, снеговик Олаф из мультика – мой самый нелюбимый персонаж, напоминает мне о той травме.
Однажды, после тихого часа, Екатерина Григорьевна выстроила нас кругом возле деревянного шкафа. По воцарившейся томительной тишине мы понимали, что будет серьёзный разговор. «Вы знаете, что это?» – спросила она, указывая на непонятный знак, нарисованный синей шариковой ручкой прямо на боковой панели шкафа. Никто из нас, конечно же, этого не знал. «Это свастика», – сообщила нам Екатерина Григорьевна загробным голосом, – «фашистский знак, который нельзя рисовать ни при каких обстоятельствах. Узнаю, кто это сделал, по стенке размажу». В этой мёртвой тишине мы разошлись, не поняв, что именно это за знак и почему его нельзя рисовать. Время было идти на прогулку, и мы благополучно забыли об инциденте со шкафом.
Вывалили мы на прогулку всей гурьбой, стоял зимний морозец, снега навалило много. У меня была подружка Анечка, с которой я уселся рисовать узоры прямо на снегу. Чёрт меня дёрнул изобразить тот же знак, что мы все видели на шкафу – ведь интересно, что же будет дальше. А дальше было неожиданное появление Екатерины Григорьевны с тыла, орущей: «Понятно теперь, кто на шкафу это нарисовал». Мое сердце просто ушло в пятки, я думал, что после такого преступления мне точно не жить. Своими сапогами той же фирмы «Заря» она остервенело стёрла мои художества, меня с силой посадила на веранду и сказала: «Всё, ехидна, доигрался ты!»