Виктор Юнак – Разведчик Линицкий (страница 78)

– Давайте, я вам помогу идти, – предложила она. – Вас как зовут?

– Нет, надо сначала парашют закопать. А зовут меня Леон. А вас как?

– Катица.

Линицкий удивленно двинул бровями: совсем как его жену. Затем улыбнулся и сказал словами известной народной песни:

– Айде, Като, айде, злато! – что означало: «пойдем, Катя, пойдем, золотце».

Женщина улыбнулась, подставила ему плечо. Линицкий, одной рукой напирая на палку, другой на плечо женщины, медленно побрел вперед.

Идти приходилось осторожно, с оглядкой. Хотя и лес вокруг, однако же и в лесу бывают чужие глаза и уши. А темнеет в эту пору довольно поздно. Впрочем, добрели они до села как раз таки в самые сумерки. На опушке леса перед открытой местностью Линицкий остановился, внимательно посмотрел вперед, затем по сторонам.

– В селе точно нет немцев или усташей?

– Вот ей-богу, говорю же вам.

– А вы уверены, что там нет и их тайных агентов или осведомителей?

Здесь уже женщина задумалась.

– В общем, Катица, давайте сделаем так. Я останусь здесь до полной темноты, а ночью вы за мной придете…

– Вы ж голодный, небось? – перебила она его, но Линицкий решительно махнул рукой.

– Голод в моем случае – не самое страшное… Да, и вот еще что. Никому не сообщайте обо мне. А я немного у вас отлежусь, нога пройдет, и я уйду. Мне в Белград нужно.

– Белград?! Там же немцы, – всплеснула руками Катица.

– А где их сейчас нет? Вся Европа под немцами. И потом, Белград – не Толишница, там укрыться можно.

На том они и расстались. До ночи. А утром оказалось, что Линицкому придется задержаться здесь надолго – нога опухла настолько, что даже прикоснуться к ней было больно, не говоря уж о том, чтобы наступить на нее. У него началась горячка, стал бредить, и в бреду сербские слова перемежались с русскими.

Тогда Катица подозвала к себе тринадцатилетнюю дочку, девочку с удивительно большими синими глазами и почти черными волосами чуть ниже плеч, заплетенными в небольшую, но толстую косу.

– Даринка, девочка моя, нашему парашютисту совсем плохо. Беги в лес, к нашим, скажи им, что мамка подобрала в горах парашютиста. То ли серб, а может, и русский. Ему нужно в Белград, но идти он совсем не в состоянии – при падении сломал ногу. Пусть пришлют доктора. Но только, золотце мое, будь осторожна.

– Не беспокойся, мама. Это же не первый раз. Ты же меня знаешь.

– Знаю, радость моя, – глаза у матери повлажнели, когда она поцеловала дочь в лоб. – А Андрияну от меня пирога передай. И скажи, пусть бережет себя. После гибели отца и Марка он единственный мужчина в нашей семье.

Поздно вечером того же дня в окно дома Катицы тихо постучали. Женщина пригасила керосиновую лампу, подошла к окну, осторожно из-за занавески выглянула.

– Мама, это я! – отозвалась Даринка.

Катица облегченно выдохнула. Но пришедший в это время в себя Линицкий, сорвав с головы мокрое полотенце, которым хозяйка обмотала ему голову, приподнявшись на локтях, встревоженно спросил:

– Это кто?

– Очнулся, родимый? Не волнуйся, это дочка моя, Даринка, вернулась. Я ее за доктором посылала. Ты-то уж совсем плох.

– За каким доктором? – спросил Линицкий, пытаясь нащупать под подушкой пистолет или хотя бы нож.

Но Катица его уже не слышала, она в это время открывала дверь. В дом первой вбежала Даринка, за ней вошел высокий, широкоплечий, черноволосый мужчина лет тридцати пяти в военной форме и пилотке-триглавке на голове (такую пилотку носили все словенские партизаны, сообразуясь со своей знаменитой горой Триглав) и с немецким шмайсером через плечо. Катица узнала его – это был Боян, сам командир отряда. За ним с саквояжем в руке, одетый в штатское, с бородой и широкими бровями, худой, но костистый вошел доктор. Катица уже хотела было закрыть дверь, но снаружи кто-то ее придерживал. Она еще раз потянула за ручку, при этом сердце ее тревожно забилось. И в этот миг на пороге появился Андриян – ее семнадцатилетний сын в такой же защитного цвета пилотке-триглавке. Она хотела было вскрикнуть от радости, но сын успел приложить к ее губам свою огрубевшую за время войны ладонь.

– Здравствуй, мама! – зашептал он, закрывая за собой дверь.

– Андриян, мальчик мой! Как я рада тебя видеть живым и невредимым.

– Когда Даринка рассказала Бояну о твоем парашютисте, я попросился сопровождать его с доктором. Он не возражал.

– Вот и ладно! Боян хороший, ты его слушайся.

– Попробуй его не послушаться, – хмыкнул Андриян. – Сразу ощутишь на себе силу его кулачища.

Мать улыбнулась и, держа сына под руку, вернулась в комнату. А там уже доктор осматривал ногу Линицкого, а Боян, представившись, расспрашивал его о ситуации на Восточном и на Западном фронтах, о его дальнейших планах.

Закончив осмотр, доктор, сняв очки, неутешительно покачал головой.

– Что, так плохо?

– У вас, товарищ, закрытый перелом. Необходимо срочно наложить гипс, иначе кости могут неправильно срастись.

– Придется забрать его в отряд, – предложил Боян.

Но доктор снова покачал головой.

– В таком виде он нетраспортабельный. Если, разве что, шину наложить.

– Но придется это отложить до завтра, – заключил Боян. – Потерпите, товарищ?

– Придется.

– Я ему сейчас укол сделаю обезболивающий. Часов на пять хватит, – доктор разбил ампулу, набрал лекарство в шприц и смазал ягодицу Леонида Линицкого смоченной спиртом ваткой. Укол он сделал быстро да так, что Линицкий практически ничего не почувствовал.

– Оставь мне также ампулу и шприц, Мирослав, я могу сама ему потом еще один укол сделать, – предложила Катица.

– Вот и великолепно! Значит, дождется нашего прихода. А теперь, товарищ Леон, для вас главное – хорошо выспаться, организму вашему нужно спокойствие.

Впрочем, для немцев не осталось секретом, что в районе Толишницы был сброшен парашютист. И, когда следующим вечером в дом Катицы снова пришел доктор Мирослав, чтобы наложить на сломанную ногу Линицкого шину, в карауле во дворе остался Андриян. Было условлено так: русскому накладывают шину, а потом доктор с Андрияном и самой Катицей помогают ему добраться до леса, где его уже будет ждать телега с двумя партизанами, которые и доставят русского в отряд. Но все пошло не по плану, придуманному Бояном.

Едва доктор успел ощупать ногу Линицкого, чтобы окончательно определить место, где произошел разрыв, и уже, с помощью Катицы, приложил шину, чтобы стянуть ее бинтом, в дом вбежал раскрасневшийся от волнения Андриян.

– Немцы! Облава! – громким шепотом провозгласил он, будто боясь, что его выкрик будет услышан снаружи.

У Катицы едва сердце не оборвалось. Что делать? Если немцы найдут у нее русского парашютиста, никто из ее семьи не спасется. Андриян испуганно смотрел на доктора и Линицкого, как на старших товарщей в надежде, что им удастся найти какой-нибудь выход. Доктор продолжал соблюдать спокойствие, однако лоб его покрылся испариной, и он то и дело вытирал его салфеткой.

– Далеко ли немцы? – Линицкий понял, что пора ему брать инициативу на себя. Тем более что вся эта ситуация случилась именно из-за него.

– Начали зачистку с другого конца села.

– Тогда у нас есть еще некоторое время. Вы уверены, что меня никто не видел, когда мы шли сюда? – посмотрел он на Катицу. – Это я к тому, что не даст ли кто-нибудь из односельчан наводку на ваш дом?

– Тогда бы немцы были здесь намного раньше.

– Отлично! Тогда сделаем так. Андриян, быстро переоденься, чтобы никаких партизанских знаков на тебе не было, оружие также придется оставить. По твоему лицу ты вполне сойдешь за подростка. Бери козу и отгони ее куда-нибудь подальше, к лесу. Когда немцы подойдут ближе, начинай звать ее, будто бы она сбежала и ты ее ищешь. Даринка тебе будет помогать. Кричите погромче. Заодно и партизан предупредите. Когда же немцы будут совсем близко, возвращайтесь с козой домой, при этом ругайтесь, кричите друг на друга, вините один другого в том, что коза убежала. Загоните козу во двор, а сами продолжайте ругаться.

Линицкий, как настоящий русский, в данном случае поступил вполне авантюрно, понадеявшись на русский авось. Конечно, они с доктором укрылись в стоге сена за сараем, но вероятность того, что немцы окажутся здесь во дворе и будут шарить по всем углам и постройкам, была довольно велика. Однако Андриян с Даринкой оказались хорошими артистами: они так вошли в раж препирательства друг с другом, что даже начали махать руками и отвешивать друг другу подзатыльники. Катица, обливаясь потом, дрожа всем телом, смотрела на все это из окна дома. Немцы тоже остановились, сначала в недоумении, затем, похохатывая, стали подзадоривать брата с сестрой к еще большей ссоре под заливистый и злой лай немецких овчарок. А потом они прошли, миновав дом Катицы. Та облегченно вздохнула, Даринка от нервного перенапряжения зарыдала, Андриян в изнеможении сначала упал на кровать, а затем, чтобы успокоиться, попросил у матери стакан ракии.

Линицкого удалось переправить в лес, где ему наложили на сломанную ногу гипс. Но долго засиживаться в этом районе Леонид Леонидович не мог – ему нужно было пробираться в Белград, где его ждала встреча с агентами. И вот, едва ему сняли гипс, он тут же отправился в путь на выделенном ему партизанами коне.

Впрочем, почти сразу же на его след напали усташи, сообщившие немцам о появлении исчезнувшего было русского парашютиста. И началась погоня. Линицкий передвигался только по ночам, днем скрываясь либо в лесу или в горах, либо в домах крестьян, адресами которых его заблаговременно снабдили партизаны. Так, на лошадях, пешком, на мотоцикле, иногда завывая от боли в только что зажившей, но еще не до конца поправившейся ноге, Линицкий упрямо двигался по направлению к югославской столице городу Белграду.