Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 89)

Яркий пример подобного хода мысли – теория социальной топологии Джона Ло.

Лейбницштадт: пространство как порядок объектов

Ты можешь убедиться, славнейший муж, что это решение по своему характеру имеет мало отношения к математике… ибо это решение подкрепляется одним только рассуждением и нет необходимости привлекать для нахождения этого решения какие-либо законы.

Что значит дать материальному объекту – самолету, канализационному люку или городу – топологическую интерпретацию? Это значит задать вопрос о его устойчивой и воспроизводимой «пространственной форме». Однако речь идет о весьма специфическом – лейбницевском – понимании пространства.

Бенно Верлен, географ, перешедший на сторону социологов, описывает три философские интуиции пространства: ньютоновско-декартовскую, лейбницевскую и кантовскую. Абсолютная или субстантивистская интуиция пространства выражена в следующих концептуализациях:

Ибо идея протяженности, которой, как мы понимаем, обладает всякое данное пространство, тождественна идее телесной субстанции (Декарт).

Абсолютное пространство, по своей собственной природе, безотносительно к чему бы то ни было внешнему, остается одним и тем же и неподвижным. Абсолютное пространство – это сенсориум Бога (Ньютон) [Верлен 2001: 33].

Только в языках Декарта и Ньютона город может находиться «в» пространстве – одно легко «отмысливается» от другого. Пространство города в такой метафорике – это аквариум, заполненный «городской средой», в котором сосуществуют живые (горожане) и неживые (инфраструктура) объекты. Субстантивистская метафора пространства-контейнера – одна из самых живучих в социальных науках (видимо, потому, что хорошо согласуется со здравым смыслом), но она же – самая критикуемая.

Философские споры, – заключает Верлен, – привели к выводу о том, что нет никакой возможности поддерживать субстантивную идею пространства. Не углубляясь в подробности этих споров, о которых можно узнать из других источников ([Smart 1964; Alexander 1956; Nerlich 1976; Sklar 1974; Mellor 1981]), выделим один важный момент: если бы «пространство» было объектом, т. е. пригодным для исследования объектом, тогда мы могли бы указать на место пространства в физическом мире. Но это невозможно. Пространство не существует как материальный объект… [Верлен 2001: 33].

Вторая интуиция пространства связана с именем Канта:

Пространство не является эмпирическим понятием (Begriff), полученным в результате абстрагирования от внешнего опыта. …Пространство – это необходимое представление и, следовательно, оно априорно [там же].

Иными словами, пространство – форма чувственности, позволяющая субъекту видеть этот мир как «пространственный». Пространство не «в мире», но и не «в разуме», оно – часть тех «очков», которые даны нам априорно и которые делают возможным конституирование мира. Город не находится «в» пространстве, но является пространственным объектом настолько, насколько мы – воспринимающие город как совокупность его созерцаемых элементов – являемся трансцендентальными субъектами. Верлен называет эту идею эпистемологической интуицией пространства: пространство нельзя отмыслить от познающего субъекта.

Любопытно, что Кант – ключевая фигура как для географической, так и для социологической теории. Однако, в версии Верлена, вся позитивистская география, нацеленная на поиск «пространственных законов», является не более чем ошибкой интерпретации кантовского наследия:

Для обозначения географии Кант использовал слово «хорографическая», т. е. описательная. Хетнер [Hettner 1927] преобразовал это слово в «хорологическая», т. е. относящаяся более к объяснению, нежели к описанию, а по Канту, объяснительная сила была главной отличительной чертой науки. «Ошибка» Хетнера дала возможность представить географию как науку – науку о пространстве. Берри, Бунге, Бартельс и другие пошли этим тупиковым путем до конца. Бартельс [Bartels 1968], наиболее известный немецкий географ последних десятилетий, попытался в итоге сформулировать в качестве цели географии открытие пространственных законов. При этом он вернулся назад, к субстантивному понятию пространства [Верлен 2001: 34].

Социологическая теория поступила с кантовским наследием сходным образом. Правда, мы традиционно полагаем этот ход не ошибкой в интерпретации Канта, а сокрушительной теоретической инновацией Э. Дюркгейма: априорные формы – такие как пространство и время – были признаны социальными [Дюркгейм 1980]. «Социализация» трансцендентального пространства-как-представления и приводит в итоге к утверждению социологистской логики в мышлении о городе. Куда тоньше задачу импорта кантовской интуиции пространства в социологию решил Георг Зиммель [Simmel 1995], но это решение – переосмысленное и развитое А. Ф. Филипповым [Филиппов 2008] – уведет нас в сторону от поставленной цели. Ограничимся лишь одним замечанием. По мере развития социологической теории трансцендентальный субъект становится Наблюдателем, созерцание – совокупностью операций наблюдения. Однако какие бы мутации ни претерпевала кантовская интуиция пространства в ходе ее социологизации, неразрывной остается связь пространства и наблюдения; пространство по-прежнему не может быть «отмыслено» от наблюдающего субъекта. Нет наблюдения – нет пространства.

Наконец, третья интуиция пространства приписывается Лейбницу:

Я полагаю, что пространство – это порядок сосуществования. Пространство – вообще ничто без тел, но оно есть возможность их размещения (Лейбниц) [Верлен 2001: 33].

Именно за эту концептуализацию хватается Бенно Верлен в надежде подвести прочное философское основание под современную социальную географию: «…пространство не является ни объектом, ни a priori, но системой координат для действий» [там же: 34]. Обратим внимание: в приведенной выше цитате «тела» были заменены на «действия». Верлен пытается сделать одновременно «прививку лейбницеанства» и инъекцию социологической теории действия своим коллегам-географам (чем заслуживает одобрение Энтони Гидденса [Гидденс 2001]), забывая, что Лейбниц – мягко говоря, не самый удобный для географии философ. Его интуиция пространства как порядка отношений – целиком топологическая. Будучи, по сути, отцом-основателем топологии (названной им analysis situs, анализ положений), Лейбниц предлагает радикально нефизическую и негеографическую модель мышления о пространстве. В этой модели пространство лишается и онтологического статуса (оно не «есть»), и укорененности в созерцании/наблюдении (через него не смотрят), но признается целиком реляционной характеристикой – характеристикой отношения, соположения, сосуществования тел. Так же как для Канта пространство не может быть «отмыслено» от трансцендентального субъекта, для Лейбница оно не может быть помыслено пустым, лишенным объектов (поскольку само является лишь порядком их сосуществования). Следовательно, город – возвращаясь к предмету нашего интереса – не находится «в» пространстве, но является топологическим объектом, чья «пространственность» должна быть концептуализирована как порядок отношений его с другими объектами и порядок отношений составляющих его элементов.

Всплеск интереса к Лейбницу в социологии конца ХХ – начала XXI века отчасти связан с рождением акторно-сетевой теории (а отчасти с тем, как социологи прочитали Ж. Делеза). Но опустим все то, что составило ей славу – чаще всего дурную – среди современных исследователей: крестовый поход против социологизма, запоздалую реабилитацию Габриэля Тарда и попытку ре-онтологизации социологического теоретизирования [Вахштайн 2017]. Сфокусируемся на одном, на первый взгляд, побочном следствии усилий Джона Ло (ближайшего соратника Брюно Латура и ключевого теоретика пространства в акторно-сетевой теории) – на развитии социальной топологии.

Мы уже поняли, что выражение «город в пространстве» не выдерживает философской критики. Но что мы имеем в виду, когда говорим «Город – пространственный объект»? Что вообще значит быть «пространственным объектом»?

У акторно-сетевой теории, – отвечает Джон Ло, – в исходной ее форме, есть предельно конкретный ответ на этот вопрос. Объекты представляют собой эффект некоторых устойчивых множеств или сетей отношений. Наше фундаментальное допущение таково: объекты сохраняют свою целостность до тех пор, пока отношения между ними устойчивы и не изменяют своей формы [Ло 2006: 225].

Португальский галеон в географическом и сетевом пространстве

Рассуждения Ло о неизменности и изменяемости объекта сродни рассуждениям де Соссюра об изменчивости и неизменности знака [Соссюр 2006: 81–85]. Ло, как и де Соссюр, подчеркивает связь свойства изменчивости/неизменности объекта (знака) с дискретностью/непрерывностью его существования. Объект существует дискретно и обособленно лишь благодаря непрерывности своих связей с другими объектами.

Например, корабль может быть представлен в виде сети – сети остовов, рангоутов, парусов, канатов, пушек, складов продовольствия, кают и самой команды. С другой стороны, при более обобщенном рассмотрении, навигационная система, со всеми ее эфемеридами, астролябиями и квадрантами, таблицами расчетов, картами, штурманами и звездами, также может быть рассмотрена как сеть. Далее, при еще более отстраненном анализе, вся португальская имперская система в целом, с ее портами и пакгаузами, кораблями, военными диспозициями, рынками и купцами может быть описана в тех же категориях [Ло 2006: 224].