Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 88)
Манифест «Поворота к материальному – 1» звучит в духе литературы киберпанка. И это не случайно. ПкМ-1 возвращает в социальную теорию эпистемические коды утопического воображения, изгнанные оттуда «поворотом к практике». В подтверждение своих слов далее я приведу цитату, представляющую собой компиляцию нескольких статей. Я намеренно соединил и смикшировал три текста, один из которых принадлежит перу научного фантаста, один – написан известным антропологом, один был опубликован за авторством трех социологов как предисловие к специальному выпуску журнала «Theory, Culture and Society». Четыре неравных фрагмента (один текст цитируется дважды). Читателю предлагается отделить их друг от друга – попытаться собственноручно провести границы между научно-фантастическими и научными нарративами:
Взаимопроникновение стало главным источником культурной энергии нашего десятилетия. Ранее существовал традиционный, огромный культурный разрыв между естественными и гуманитарными науками: пропасть между художественной культурой, формальным миром искусства и политики, научной культурой, сферой машиностроения и промышленности. Но стены пропасти крошатся и осыпаются. Техническая культура вышла из-под контроля. Современный научный прогресс настолько разительный, тревожный, возмутительный и революционный, что его уже не сдержать. Он массированно вторгается в культуру; он – агрессивный захватчик; он везде. В виде товаров, машин, коммуникационных технологий, продуктов питания, произведений искусства, городских территорий… появляется новый мир материальностей и объектностей. Разговаривая с разумными машинами, модифицируя свое тело посредством технологий протезирования и генной инженерии, срастаясь с мобильными телефонами, блуждая в виртуальном пространстве, воплощая фантазии робототехники, мы смешиваем собственную человеческую сущность с активными и деятельными объектами в завораживающей, но приводящей в замешательство манере. Тела стали киборгами – кибернетическими организмами – состоящими из гибридного техно-органического материала… биологические тела превратились в кибернетические системы коммуникации: протезы конечностей, электросхемы-имплантаты, пластическая хирургия, генетическая модификация. Еще мощнее звучит тема вмешательства в человеческий разум: интерфейс мозг-компьютер, искусственный интеллект, нейрохимия – техника дает новое, радикальное определение человеческой природе.
Всего трем из двух десятков коллег, которым я предложил решить эту задачу, удалось угадать границы двух фрагментов из четырех. Подавляющее большинство (даже если они верно проводили хотя бы одну границу между фрагментами) неизменно атрибутировали текст фантастического манифеста социологам, а авторство социологического манифеста – фантасту.
Раскроем карты:
Взаимопроникновение стало главным источником культурной энергии нашего десятилетия. Работы киберпанков идут параллельно с поп-культурой 80‐х: с рок-видеоклипами, с хакерским подпольем, с режущей слух уличной техникой хип-хопа и скретчами, с синт-роком Лондона и Токио. Этот феномен, эта динамика всемирна; киберпанк – ее литературное воплощение. В другое время такая комбинация могла бы показаться искусственной и чрезмерной. Существовал традиционный, огромный культурный разрыв между естественными и гуманитарными науками: пропасть между художественной культурой, формальным миром искусства и политики, научной культурой, сферой машиностроения и промышленности. Но стены пропасти крошатся и осыпаются. Техническая культура вышла из-под контроля. Современный научный прогресс настолько разительный, тревожный, возмутительный и революционный, что его уже не сдержать. Он массированно вторгается в культуру; он – агрессивный захватчик; он везде. Традиционная силовая структура, устоявшиеся организации, ведомства, институты потеряли контроль над темпом перемен [Стерлинг 2014].
Объекты вновь возвращаются в современную социальную теорию. В виде товаров, машин, коммуникационных технологий, продуктов питания, произведений искусства, городских территорий… появляется новый мир материальностей и объектностей. Разговаривая с разумными машинами, модифицируя свое тело посредством технологий протезирования и генной инженерии, срастаясь с мобильными телефонами, блуждая в виртуальном пространстве, воплощая фантазии робототехники, мы смешиваем собственную человеческую сущность с активными и деятельными объектами в завораживающей, но приводящей в замешательство манере [Pels, Hetherington, Vandenberghe 2002].
Тела стали киборгами – кибернетическими организмами – состоящими из гибридного техно-органического материала… В 1950‐х годах биологические тела превратились в кибернетические системы коммуникации, но еще не были в полной мере реконституированы как области «различия» в пост-современном значении [Haraway 1991]44.
И вновь фантаст
В киберпанке есть несколько центральных тем. Тема вмешательства в человеческий организм: протезы конечностей, электросхемы-имплантаты, пластическая хирургия, генетическая модификация. Еще мощнее звучит тема вмешательства в человеческий разум: интерфейс мозг-компьютер, искусственный интеллект, нейрохимия – техника дает новое, радикальное определение человеческой природе, природе личности.
ПкМ-1 – довольно дорогое приобретение. Поскольку речь уже не идет о простой реконцептуализации вещей (с чего начинается эпистемическая эмансипация материальности) – нам придется отказаться от множества социологических интуиций, метафор и понятий. Например, от дурной привычки использовать «повседневные практики» в качестве универсального дескриптора и общего знаменателя изучаемого нами мира. Больше нет практик и их объектов – есть объекты и их практики.
Что это значит, в частности, для социологии повседневности? Теперь сам концепт повседневности должен быть пересмотрен. Повседневность повседневна именно потому, что конституирована не одними людьми. Мы должны научиться видеть материальные объекты как конституэнты социального порядка. Описать действия вещей, выделить функциональные модусы, в которых вещи «собирают» повседневную социальность, создать новый язык мышления о взаимодействиях – язык не символического, а объект-центричного интеракционизма. ПкМ-1 – самый продуктивный из вызовов, брошенных социологии повседневности за последние сорок лет. Чтобы спасти идею городской повседневности после «Поворота к материальности – 1», нам придется ее «пересобрать». Собственно, этому и была посвящена предыдущая глава.
Но при чем здесь Латур?
Действительно, «Берлинский ключ», «Об интеробъективности» или «Социология одной двери» – классика объектно-ориентированного интеракционизма. Ссылки на работы Б. Латура, М. Каллона и Дж. Ло стали обязательными ритуальными элементами практически для всех авторов ПкМ-1. Латуровская риторика – несомненно, одна из самых сильных в этом движении. Только Латур может быть до абсурда последователен на пути эмансипации материальности – вплоть до призыва дать объектам право голоса и требования созвать «парламент вещей». В результате складывается ложное впечатление, что именно создателям акторно-сетевой теории мы обязаны победному шествию ПкМ-1. Однако латуровская ставка куда выше эпистемической эмансипации материальности. Он (равно как и его коллеги) вовсе не стремится к обособлению одного частного региона (Y) в предметном поле (Z) с последующим перемещением освобожденных феноменов в зону региональной онтологии (X). Ровным счетом наоборот! Латур пытается устранить саму границу между этими множествами, разобрать на части объяснительную машинерию социологии, навязать ей принципиально иной способ мышления о мире – способ, в котором по-другому проведено различение между вещами и не-вещами. Сегодня Латур, как ни странно, – главный противник ПкМ-1 и социологии вещей в нашем понимании. Наиболее радикальную, инспирированную Латуром (хотя и не им одним) версию поворота к материальному я далее буду называть «Поворот к материальному – 2».
Общим для двух версий ПкМ является декларируемое стремление стереть грань между субъектом и объектом, человеком и не-человеком (non-human). Но что скрывается за понятием «не-человека»? Дверной доводчик [Латур 2006]? Томограф [Мол 2017]? Португальский галеон [Ло 2006]? Морской гребешок [Каллон 2015]? Или идея технического прогресса? Дух инноваций? Имперская идентичность? Французское сельское хозяйство [Ло 2012]? ПкМ-1 с готовностью присваивает статус действующих субъектов вещам, но с настороженностью относится к нематериальным сущностям, тем более таким аморфным и трудноуловимым. Однако для авторов ПкМ-2 (а именно ему посвящена эта глава) имперская идентичность или метафора города может быть даже в большей степени действующим субъектом, чем все материальные объекты вместе взятые. Понятие «non-human» оказывается до крайности двусмысленным, когда вслед за уже отринутым делением на людей и не-людей мы отказываемся от различия между материальными и нематериальными сущностями.