Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 83)
Сравним зиммелевское решение с латуровским. Для Латура нет никакой симметрии между установлением связи и ее разрывом. В «естественном состоянии» все уже связано со всем. Максима технической эволюции – производство расцеплений и автономий. Сцепление порядков взаимодействия – производная от предшествующего их расцепления, дискретизации. Латуровский мир – это мир множественных порядков интеракции, вложенных друг в друга, сосуществующих в непосредственной пространственно-временной близости, но отчасти суверенных и полуавтономных. Это мир современной технически опосредованной коммуникации. Именно поэтому не мосты, а двери (берлинские замки, стеклопакеты, обогреватели, кондиционеры) обладают чем-то вроде онтологического приоритета в сборке и переборке автономных порядков человеческого существования.
Однако наблюдение Латура в действительности контринтуитивно. До него исследователи техники полагали, что главное предназначение технологических объектов – связывать разные порядки взаимодействия. Именно средства связи выступали в роли метонимии техники как таковой. Лучше остальных эту логику выразил Мартин Хайдеггер.
Хайдеггер с трагическим пафосом констатирует:
Все временные и пространственные дали сжимаются. Куда раньше человек добирался неделями и месяцами, туда теперь он попадает на летающей машине за ночь. О чем в старину он узнавал лишь спустя годы, а то и вообще никогда, о том сегодня радио извещает его ежечасно в мгновение ока. Созревание и цветение растений, сокровенно совершавшиеся на протяжении времен года, кинопленка демонстрирует теперь публично за минуту. Далекие становища древнейших культур фильм показывает так, словно они прямо сейчас расположились посреди людной площади. Кино засвидетельствует показываемое вдобавок еще и тем, что дает попутно увидеть съемочный аппарат и обслуживающего его человека за работой. Предел устранения малейшего намека на дистанцию достигается телевизионной аппаратурой, которая скоро пронижет и скрепит собой всю многоэтажную махину коммуникации [Хайдеггер 1993: 316].
Для Хайдеггера оппозиция близкого и далекого обладает привилегированным статусом. Без дали нет близости. Чашка на моем столе близка мне, она – атрибут моего мира. Близкие вещи, близкие места и близкие люди близки мне по-разному, но их объединяет особый модус существования – существования-в-отношениях-со-мной. Напротив, далекие люди, вещи и пространства – это не те, которые в любой момент могут стать близкими. Мир до технической революции (прежде всего, революции в средствах коммуникации и перемещения) – это мир, где «далекое» и «близкое» – не относительные понятия. Однако техника, устраняя дистанцию, убивает саму интуицию «далекого». Без далекого же нет близкого. Возникает универсум, в котором ничто по-настоящему не удалено от нас, но ничего и не близко – мир тотальной неразличимости, мир, где повседневность лишена близости.
Неудивительно, что именно мост оказывается для Хайдеггера привилегированным архитектурным объектом. Кристиан Норберг-Шульц – один из главных «переводчиков» философии Хайдеггера для архитекторов – очень точно выразил эту интуицию:
Визуализация, символизация и собирание есть аспекты общего процесса поселения… Хайдеггер иллюстрирует эту тему с помощью моста, «здания», которое визуализирует, символизирует, собирает и делает среду единым целым. Он говорит так: «Мост нависает над потоком с легкостью и силой. Он не просто соединяет берега, которые уже там, берега становятся берегами только тогда, когда мост пересекает стремнину. Мост преднамеренно причиняет их расположение друг против друга. Одна сторона противопоставляется другой наличием моста. И берега не простираются вдоль стремнины как безразличные граничные полосы сухой земли. В виде берегов мост подводит друг к другу одно и другое протяжения ландшафта, лежащие позади них. Он стягивает поток и берег, и землю во взаимное соседство. Мост собирает землю как ландшафт вокруг потока». Мы хотим подчеркнуть, что ландшафт как таковой приобретает ценность посредством моста. До этого значение ландшафта было «скрытым», а строительство моста открывает его… [Norberg-Schulz 1976; цит. по Кирьяненко 2008].
Норберг-Шульц обращает внимание на любопытную инверсию аргумента: мост не просто соединяет два берега, он, по сути, делает берега берегами. Никакого всегда-уже-данного и предсуществующего различения (зиммелевской «активной разъединенности пространства») у Хайдеггера нет. Лишь сцепляя берега друг с другом, человек производит их как два противопоставленных друг другу фрагмента ландшафта.
Хайдеггеровское решение так же асимметрично, как и латуровское, но прямо противоположно ему: взаимодействие людей эволюционирует в направлении «дивного нового мира», где все связано со всем посредством проникающих в ткань повседневности технических устройств41. Латур же настаивает: «Техника не устраняет дистанцию, но создает ее» [Латур, Энньон 2013].
Итак, перед нами три теоретических решения: зиммелевское (симметричное), латуровское (асимметрия в пользу расцепления) и хайдеггеровское (асимметрия в пользу сцепления). Здесь возникает искушение «примирить» позиции теоретиков, атрибутировав функцию расцепления архитектурным объектам, а функцию сцепки – техническим. И действительно. Представьте себе лекцию в поточной аудитории крупного вуза. Время, когда Ирвинг Гофман мог позволить себе анализировать свою собственную публичную лекцию в процессе ее чтения так, как если бы все анализируемое им было локализовано перед его глазами, «здесь и сейчас» [Гофман 2007], осталось в невозвратном прошлом. Студенты, изредка отвлекающиеся на перешептывания и затихающие под строгим взглядом профессора, различение переднего и заднего планов исполнения, многочисленные уловки, которые профессор использует в попытке удержать внимание аудитории… Все это отходит на периферию, когда появляется сначала Wi-Fi в аудиториях, а затем – мобильный интернет в смартфонах. Сейчас перед глазами профессора сосуществуют сразу несколько порядков интеракции, относительно автономных друг от друга и не связанных с лекцией ничем, кроме пространственно-временного сопряжения. Теперь представим, что лекция переходит в фрейм видеоконференции: на экране появляется точно такая же аудитория, но на другом конце света, где также сидят профессор и студенты (занятые примерно тем же, чем и студенты в первой аудитории). Как теперь переформатируется взаимодействие?
Нетрудно заметить, что технические объекты здесь работают не только на сцепку, но и на расцепление порядков интеракции (равно как и на связывание отдельных событий взаимодействия внутри одного порядка). Погружение в переписку с однокурсником в «Фейсбуке» одновременно исключает участника из взаимодействия с лектором. Мы регулярно используем технические объекты для расцепления порядков интеракции: планшет в вагоне метро нужен не как средство связи, а для того, чтобы сократить вероятность непреднамеренного участия в вагонной коммуникации. Аналогичным способом как инструмент расцепления используется прослушивание музыки («Уважение – это когда, чтобы поздороваться, вынимают оба наушника»). Таким образом, в приведенных выше примерах технические объекты работают в обе стороны: и на сцепление, и на расцепление порядков. Однако то же самое справедливо и в отношении объектов архитектурных – видеоконференцию можно провести лишь в подходящем для этого помещении, которое должно быть одновременно должным образом изолировано от внешнего мира и сцеплено с ним в релевантных отношениях. И по мере того, как баланс сцепок и расцеплений смещается в сторону расцепления, фрагментации, разбивки, в исследования города возвращается старый философский вопрос – что вообще сегодня значит где-то «присутствовать»?
Те, кто много путешествуют, часто ведут счет посещенных стран и городов. Но как понять – был я в каком-то городе или нет? Если я провел час на пересадке в аэропорту, это считается? Видимо, нет, все же аэропорт – не город. А если я вышел из аэропорта покурить? Наверное, тоже нет. Допустим, я доехал до центра, погулял по нему двадцать минут и вернулся в аэропорт. И вновь, нет – двадцать минут недостаточно. Предположим, я прилетел на конференцию, доехал на такси до отеля, где организовано мероприятие, выступил, переночевал и рано утром отбыл. За всю поездку я не выходил из гостиницы; хотя и провел в городе сутки, но видел его исключительно из окна. При каких условиях мы полагаем, что «побывали в городе»? Я задал этот вопрос сотне коллег, друзей и знакомых. Большинство «засчитывает» себе пребывание в некотором месте при условии, что:
1) они провели в нем более двенадцати часов (в идеале – переночевали); и
2) гуляли по городу пешком не менее двух часов (ответы варьируются от двух до пяти).
Это основные критерии. Дополнительные критерии включают в себя:
а) сохранение «ментальной карты» города (смогу в нем сориентироваться, если еще раз там окажусь);
б) наличие фотографий на фоне достопримечательностей;
в) общение с местными жителями;
г) дегустация блюд местной кухни.
Более экзотические и реже упоминаемые дополнительные критерии включают в себя «трату денег», «задержание полицией» и «секс». Тем не менее все повседневные способы концептуализации пребывания в городе имеют прямое отношение к латуровской интуиции сцепки и парадоксу двух путешественников. Эта интуиция бросает вызов нашему привычному, укорененному в здравом смысле, представлению о местах-контейнерах, вложенных друг в друга наподобие матрешки [Филиппов 2003]. Я сейчас нахожусь в аэропорту, аэропорт – в пригороде Казани, Казань – в Татарстане, Татарстан – в Российской Федерации. Кажется, это отношение транзитивно: бессмысленно спрашивать: «Я сейчас больше в аэропорту или в Казани?» Но когда степень автономизации и расцепления мест-контейнеров достигает определенного предела (то есть после прохождения порогового значения на латуровской оси от комплексного к сложному), «быть в аэропорту» уже не означает автоматически «быть в городе / регионе / стране». И пока сплит-система или система отопления работают исправно, мы – подобно «сетевому пассажиру» Латура – можем позволить себе не задаваться вопросом: где находится то место, в котором я нахожусь?