Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 82)

Аналогичным образом канализация связывает в единую сеть сотни тысяч дискретных и удаленных друг от друга мест. Но чтобы такая сцепка стала возможной, ей должно предшествовать глобальное размежевание «видимого» и «невидимого» города. Появление двух автономных контуров раздельной канализации – еще один шаг расцепления.

Описанная Колхасом фрагментация – это движение от комплексного к сложному.

Для Латура подлинно комплексным является взаимодействие обезьян:

…рассмотрим стаю из примерно ста бабуинов, живущих посреди саванны, постоянно следящих друг за другом, чтобы знать, куда идет стая, кто за кем ухаживает, кто на кого нападает, и кто от кого защищается. Затем нужно перенестись в воображении к излюбленной сцене интеракционистов, где несколько человек – чаще всего двое – взаимодействуют в уединенных местах, скрытых от взглядов других. Если «ад – это другие», по выражению Сартра, то бабуинский ад отличается от человеческого: постоянное присутствие других оказывает воздействие, совершенно отличное от того, которое описывает «интеракционизм за закрытыми дверьми». Здесь необходимо провести различие между двумя принципиально различными значениями слова «взаимодействие». Первое, как уже было показано выше, относится ко всем приматам, включая людей, тогда как второе относится только к людям. Чтобы сохранить привычный термин, следует говорить о фреймированных взаимодействиях. Единственное различие между ними связано с существованием стены, перегородки, оператора редукции, ‘je ne sais quoi’, чье происхождение пока остается неясным [Латур 2006a: 175].

Что делает взаимодействие приматов комплексным? Их сцепленность, взаимосвязанность, соприсутствие, неавтономность друг от друга. Любой примат может вмешаться в действие любого другого. Что отличает взаимодействие людей? Расцепленность, дис-локация, дискретность – то, что Латур вслед за Ирвингом Гофманом называет «фреймированностью». Однако для Гофмана «фрейм» – это обобщенное именование контекста взаимодействия людей. Для Латура же это – двери, перегородки, ширмы, укрытия, стены… иными словами, все те операторы дискретизации и расцепления, которые делают возможным «вложение» одних контекстов взаимодействия в другие без всякой их сцепки.

Таким образом, каждый раз, когда мы переходим от комплексной социальной жизни обезьян к нашей собственной социальной жизни, нас поражает множество действующих одновременно сил, размещающих соприсутствие в социальных отношениях. Переходя от одного к другому, мы движемся не от простой социальности к комплексной, а от комплексной социальности – к сложной. Эти два прилагательных, хотя и имеют одинаковую этимологию, позволяют провести различие между двумя сравнительно разными формами социального существования. «Комплексное» означает одновременное наличие во всех взаимодействиях большого числа переменных, которые не могут рассматриваться дискретно. «Сложное» будет означать последовательное присутствие дискретных переменных, которые могут быть исследованы одна за одной, и сложены друг в друга на манер черного ящика. «Сложное» точно так же отличается от комплексного, как и простое [Strum, Latour 1987]. Коннотации этих двух слов позволяют нам бороться с предрассудками эволюционистов, которые всегда рисуют медленное движение вперед от обезьяны к человеку по шкале возрастающей комплексности. Мы же, напротив, спускаемся от обезьяны к человеку, от высокой комплексности к высокой сложности. Во всех отношениях наша социальная жизнь кажется менее комплексной, чем у бабуина, но почти всегда более сложной [там же: 180].

Функция технологий «расцепления» в чем-то аналогична работе противопожарных разрывов – прерывание цепочки интеракций. Эта функция удивительным образом напоминает то, что Колхас писал о назначении манхэттенской решетки – удержание урбанистического ego в границах отдельного квартала – но мы не будем проводить эту аналогию (поскольку обещали оставить решетку градостроителям). Расцепление и фреймирование – основной вектор техночеловеческой коэволюции:

Обезьяны почти никогда не используют объекты в своих взаимодействиях. Для людей почти невозможно найти взаимодействие, которое не требовало бы обращения к технике… Взаимодействия распространяются среди обезьян, охватывая постепенно всю стаю. Человеческое взаимодействие чаще всего локализуется, заключается во фрейм, сдерживается [там же: 191].

Соединение и разъединение

Сама суть архитектурной формы заключается в способности отделять и быть отделенной. Через акт отделения и состояние отделенности архитектура раскрывает одновременно и сущность города, и собственную политическую сущность, превращая город в композицию из (отдельных) частей.

Сцепка и расцепление – это технологический эквивалент двух базовых операций архитектурной практики: соединения и разъединения. Каково отношение между ними? Мы уже знаем ответ Латура: эволюция – это движение от комплексного состояния (в котором «все связано со всем») к сложному (в котором множество автономных элементов «вложены» друг в друга и избирательным образом друг с другом сцеплены). Разъединение первично. Однако такое решение – лишь одно из возможных. Принципиально иначе проблему ставит Георг Зиммель.

Мост и дверь

Мост и дверь – две воплощенные операции соединения и разъединения. Для Зиммеля они служат базовыми метонимиями архитектуры как таковой. Именно мост, а не дорога (хотя Зиммель и отдает должное «людям, первым проложившим дорогу между двумя местами»), потому что в случае со строительством моста «человеческое стремление к соединению наталкивается не просто на пассивную разобщенность пространства, но на специфически активную его конфигурацию» [Зиммель 2013: 148]. Что значит специфически активная конфигурация «разобщенности пространства», которая и делает мост столь выдающимся социально-архитектурным достижением? Это любопытный вопрос, в котором обнаруживается уже упомянутая выше двойственность зиммелевского теоретизирования о материальности.

Пространство, с которым приходится иметь дело мостостроителю, уже активным образом разделено. Овраг или устье реки обладают самостоятельным онтологическим статусом – человеку приходится соединять то, что разделено в природе. Мост – не просто проекция «социальной логики соединения» в пассивный ландшафт. Он соединяет нечто само по себе отдельное и активно ему противостоящее. Создатели дорог соединяют удаленное, но строители мостов соединяют разделенное. Это утверждение весьма далеко от представлений об архитекторе как о человеке, который из «пассивных элементов, целиком принадлежащих природе», собирает некоторое завершенное смысловое единство. Элементы не пассивны, а природа – не tabula rasa.

Обратная функция – функция разъединения – по мысли Зиммеля, архитектурно воплощена в двери:

Подобно первопроходцу, построившему дорогу, тот, кто первым сделал дверь, преумножил власть человека в сравнении с властью природы, вырезав фрагмент из непрерывного бесконечного пространства и придав ему завершенность в соответствии с единым замыслом [там же: 147].

Однако здесь мы видим прямо противоположный ход: «природный ландшафт» лишается своей активной роли и отождествляется скорее с «непрерывным бесконечным пространством», чем с «властью природы».

В отличие от стены или окна, дверь разделяет внутреннее и внешнее обратимым, но интенциональным образом. Это утверждение позволяет Зиммелю ввести интересный тезис об интенциональности архитектурных объектов – окно предназначено для того, чтобы смотреть наружу (и очень редко – внутрь), двери готических храмов сделаны так, чтобы вводить в помещение (а не выводить из него), мост не предписывает направления, но требует того, чтобы мы шли из точки А в точку Б по прямой, не отклоняясь от намеченного строителями маршрута. Свойство интенциональности, традиционно считающееся прерогативой человека, неожиданно объявляется свойством самого объекта. При этом Зиммель оставляет за скобками множество интригующих вопросов. Например, если религиозная доктрина запрещает зашторивать окна домов (с тем, чтобы специально обученная полиция нравов могла с улицы наблюдать за частной жизнью горожан: не предаются ли они праздности в часы, предназначенные для работы и молитвы) – это все еще то же самое окно? Как (для социолога) различаются дверь, разделяющая две комнаты одной квартиры, дверь, отделяющая квартиру от лестничной клетки, и дверь подъезда? Если дом построен прямо на мосту – как интенциональность его входной двери сопряжена с интенциональностью моста? Мост, соединяющий берега реки, и мост, служащий переходом между двумя небоскребами, – это «логически» разные мосты? И в чем принципиальное различие их «социальных логик»?

Оставим пока эти вопросы и вернемся к модусам соединения / разъединения. Зиммель убежден в симметричности и равнозначности двух операций, ибо для него «человек – существо, соединяющее и разъединяющее, существо, не способное соединить, не разъединяя» [там же: 149]. Эта симметрия соединения / разъединения дополняется квазисимметричными отношениями природы и духа – они оба активны (хотя и по-разному), и там и там уже есть связанность и различенность.