Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 57)
Это было самое поразительное зрелище, виденное мною в Вашингтоне. Джошуа Белл играет посреди часа пик, а люди не останавливаются и бегут дальше не глядя и некоторые бросают ему четвертаки! Четвертаки! Боже мой, в каком городе я живу? [там же].
Ответить на вопрос Фурукавы легко: «в большом и шумном». (Хотя Вашингтон в этом отношении нельзя даже сравнить с Москвой или Нью-Йорком.) В городе, переполненном избыточными коммуникативными и метакоммуникативными сообщениями, где в публичных местах правило гражданского невнимания соблюдается жестче, чем многие религиозные предписания. Но это – поверхностный ответ.
Марк Лейтхаузер, старший куратор Национальной галереи искусств, комментирует:
Допустим, я вынул из рамы классический шедевр абстракционизма, скажем, работу Эллсворта Келли. Картина стоит пять миллионов. Я принес ее в ресторан, где собираются трудолюбивые ребята из Коркоран-Скул [будущие дизайнеры, художники и кураторы], и повесил на стену с ценником «150 долларов». Никто не заметит эту картину. В лучшем случае какой-нибудь куратор скажет: «О, похоже на Эллсворта Келли. Передайте, пожалуйста, соль» [там же].
Запомним этот пассаж Лейтхаузера, он нам еще пригодится. А теперь вернемся к тезису Гофмана:
…любой фрагмент человеческой деятельности, представляющий собой организованную активность, подвержен двум способам трансформации и порождает два процесса последовательного реплицирования: транспонирование и фабрикацию (каждый из этих процессов способен заполнить мир множеством копий) [Гофман 2003: 217].
Если транспонирование – это
В 1973 году несколько десятков студентов Принстонской духовной семинарии получили приглашение прочесть радио-проповедь на тему притчи о добром самаритянине. (Другая группа семинаристов – их однокурсники – могли выбрать тему проповеди самостоятельно.) Половина испытуемых при этом получила дополнительные инструкции: «Вам придется импровизировать, потому что запись программы уже через час и времени нет. Вам нужно поторопиться, иначе вы опоздаете». Второй половине говорили, что у них еще есть время на подготовку («хотя ничего не случится, если вы приедете чуть пораньше»). На выходе из общежития семинаристы видели, как незнакомый человек заходился в кашле, хватался за сердце и падал на землю в судорогах. Какой процент испытуемых остановились, чтобы оказать ему помощь? Как фактор наличия или отсутствия времени повлиял на их решение?
Дж. Дарли и Д. Бэтсон, психологи-ситуационисты, придумавшие и реализовавшие этот этически небезупречный эксперимент, сами были поражены результатом. Из тех, кто опаздывал, остановились помочь только 10%. Из второй группы – 63%. Любопытно, что тема будущей лекции никак не повлияла на этот результат: семинаристы, торопившиеся рассказать широкой аудитории об альтруизме доброго самаритянина, так же часто перешагивали через задыхающегося прохожего, как и остальные испытуемые в ситуации цейтнота [Росс, Нисбет 1999].
Ситуационизм – направление, возникшее в результате развития идей Курта Левина в социальной психологии. Ситуационисты бросают вызов одновременно своим коллегам, психологам-диспозиционистам, верящим, что поведение – это функция от устойчивых личностных черт, и социологам, полагающим, что такие факторы, как статус, доход или принадлежность определенной социальной группе, способны объяснить феномены социального взаимодействия «здесь и сейчас». Именно поэтому ситуационисты (от Дж. Дарли до С. Милгрэма) оказываются ближайшими соратниками фрейм-аналитиков по микросоциологическому фронту. То, что у нас именуется фреймовыми структурами, в традиции Левина называется канальными факторами. Л. Росс и Р. Нисбетт пишут:
Наблюдая за серьезным молодым семинаристом, который почти в буквальном смысле перешагивает через пострадавшего человека, спеша произнести свою проповедь о положительном примере доброго самаритянина, мы можем понять одно из существенных положений левинианской традиции: «Если мы и направляемся куда-то, то только из‐за наличия канального фактора, облегчающего наше движение именно в этом направлении» [там же: 105].
…В марте 1964 года все нью-йоркские газеты писали о чудовищной черствости жителей большого города. Поводом к этому послужило убийство Кэтрин (Китти) Дженовезе в Квинсе, относительно благополучном спальном районе Нью-Йорка. На возвращавшуюся рано утром домой женщину было совершено нападение; нападавший нанес жертве несколько ударов ножом. Окрик случайного свидетеля заставил его уехать с места преступления, но вернувшись спустя полчаса, он обнаружил Дженовезе в полубессознательном состоянии на заднем дворе одного из домов и убил ее. Не менее десятка человек (хотя вначале «Таймс» писала о том, что их было тридцать восемь) стали свидетелями убийства, однако ни один из них не сообщил в полицию и не вызвал скорую помощь.
Этот случай вошел во все учебники социальной психологии. Комментируя случившееся, Милгрэм и Холландер писали:
В большом городе близость в пространстве не является главной основой дружбы или связи между людьми. Человек, у которого много близких друзей в различных частях города, может не быть знаком с обитателями соседней квартиры. Это не означает, что у горожанина меньше друзей, чем у деревенского жителя, или к нему на помощь в случае необходимости придут меньше его знакомых; тем не менее это означает, что его друзья не находятся постоянно рядом с ним. Мисс Дженовиз была необходима немедленная помощь тех людей, которые физически присутствовали рядом. Нет фактов, которые свидетельствовали бы о том, что у мисс Дженовиз не было человеческих отношений ни с кем в городе, но друзья, которые могли бы броситься ей на помощь, находились за много миль от места трагедии [Милграм 2000: 35].
В 1968 году уже упомянутый нами Джон Дарли в соавторстве с Биббом Латанэ провел другой эксперимент. Студентам Нью-Йоркского университета предлагалось пройти некий психологический тест в специально оборудованном помещении. В процессе эксперимента у психолога, дававшего им инструкции по системе внутренней связи, начинался эпилептический припадок. Если испытуемый был один, он приходил на помощь в 85% случаев. Если их было хотя бы двое – 62%. Если же испытуемые полагали, что «эти звуки» слышат еще четыре человека, доля пришедших на помощь сокращалась до 31%.
К 1980 году было проведено около 40 подобных экспериментов. В некоторых из них чрезвычайные ситуации создавались в лабораторных условиях, а в некоторых – ничего не подозревающие люди становились свидетелями симулированных несчастных случаев, приступов болезней или краж, случавшихся прямо на улице, в магазине, на эскалаторе или в вагоне метро. При этом в 90% случаев одиночные свидетели выказывали больше готовности прийти на помощь по сравнению с людьми, находившимися в составе групп [Росс, Нисбет 1999: 95].
Но вернемся к социальной теории.
Как мы видим из приведенных примеров, фабрикация так же не связана напрямую с рефреймингом, как и транспонирование. Эксперимент Джошуа Белла не взламывает фрейм «скрипач в переходе метро», а всячески его поддерживает. Напротив, эксперименты Джона Дарли фабрикуют экстраординарные события (что, видимо, потребовало от психологов сотрудничества с по-настоящему хорошими актерами) – и нацелены на изучение эффектов рефрейминга. Аналогичному классу фабрикаций-рефреймингов принадлежат и знаменитые
Далее. Сами экспериментальные фабрикации представляют собой манипуляции с конкретными параметрами фреймирования событий взаимодействия, но их результаты часто трактуются в куда более широких, надситуативных категориях. К примеру, Стэнли Милгрэм (автор, вероятно, самого ситуационистского эксперимента за всю историю психологии [Милграм 2016]) интерпретирует результаты Дарли и Латанэ в категориях отчуждения, плотности социальных связей, пространственной и социальной близости, насыщенности и стрессогенности городской жизни. Его интерпретации куда ближе традиционной социологической логике объяснения – à la теория сообществ и классические построения Тённиса и Зиммеля – нежели ситуационизму самих Дарли и Латанэ. Это приводит к субстанциализации Большого Города в качестве универсальной причины человеческого поведения и сильно снижает объяснительную ценность «ситуации».
Росс и Нисбетт вынуждены аккуратно, не называя имен, атаковать собственного кумира – Стэнли Милгрэма – чтобы оградить достижения ситуационизма от городских макрообъяснений:
Не представляет особого труда разглядеть в исследованиях Дарли и Лэтэнэ преподанный ими урок, и гораздо труднее постоянно помнить о нем, сталкивая с типичными историями из жизни «большого города». В фильме «Полуночный ковбой» неопытный юноша попадает на улицы Манхэттена прямо с родных пастбищ. Сойдя с автобуса и блуждая среди несметных людских толп, он наталкивается на человека, лежащего на тротуаре. Юноша склоняется над ним, желая выяснить, что с ним случилось, а затем оглядывается на прохожих, обходящих лежащего человека так, как они могли бы обходить упавшее на тропу бревно. На лице юноши появляется удивление, потом он замирает от ужаса, а затем пожимает плечами и, подобно остальным, отправляется по своим делам. Невозможно наблюдать подобную сцену и не вспомнить о своих собственных впечатлениях от апатии и безразличия, типичных для жизни в мегаполисе. Полезно, однако, задаться вопросом: будут ли жители Нью-Йорка, Бостона или Филадельфии в меньшей степени, чем их сограждане из Сиу Фоллз, штат Айова, тронуты страданиями заблудившейся кошки, судьбой засыпанных в забое шахтеров, состоянием притесняемого и заброшенного ребенка? Наш собственный опыт заставляет дать отрицательный ответ на этот вопрос.