Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 46)
Суммируя результаты собственных экспериментов, Толмэн пришел к выводу, что формирование узких карт является результатом действия одного из четырех факторов:
а) повреждения мозга;
б) неадекватного распределения стимулов и подсказок в экспериментальной ситуации;
в) избыточного повторения уже отработанных действий;
г) слишком сильной мотивации или слишком тяжелой фрустрации [Tolman 1939].
Кажется, между когнитивными картами Толмэна и ментальными картами Линча нет ничего общего. Но разговоры о несчастных московских клерках, перемещающихся по городу как по туннелю – между домом и работой, – психологически перегруженных пробками и давкой в метро, стремящихся поскорее заработать на первый взнос по ипотеке и потому не отличающих Химки от Бирюлева, звучат вполне в духе Э. Толмэна:
Так что же во имя Небес и Психологии мы можем сделать? Мой единственный ответ: молиться на широкие когнитивные карты. Учителя и планировщики будущего должны будут сделать так, …чтобы ничьи дети не были слишком мотивированы или слишком фрустрированы. Только тогда мы сможем научить их оглядываться по сторонам, видеть в более широкой перспективе, понимать, что иногда они просто ходят по кругу, находить новые пути к поставленным целям. Только тогда они поймут, что благополучие белых и негров, католиков и протестантов, американцев и русских (и даже мужчин и женщин) – взаимозависимые переменные [Tolman 1948: 207].
Конечно, различия между жестким лабораторным экспериментом и творческим изображением своего района на бумаге, между крысами и клерками не могут не броситься в глаза. И мы (лишь отчасти) волюнтаристским образом соположили два этих исследовательских проекта в одном параграфе. Но есть важная черта, объединяющая ментальную картографию с когнитивным бихевиоризмом – это два типа «когнитивизма», в которых никак нельзя обвинить теорию фреймов.
Фрейм-аналитику абсолютно безразличны те образы пространства, которые есть «в голове» у горожан. Его интересуют системы различений, когнитивные решетки, которые наблюдатель и участник городской драмы использует для распознавания элементов городской жизни – действий, взаимодействий, событий коммуникации. Возможно, в когнитивном отношении фрейм и является «схемой репрезентации объекта», но если для Линча и Толмэна таковым объектом оказывается само место (мегаполис или лабиринт), то для Ирвинга Гофмана – взаимодействие в нем. Мой отчисленный из Иерусалимского университета коллега, скорее всего, обладал какой-то ментальной картой Иерусалима в целом и того лабиринта, который представляет собой кампус на Хар-а-Цофим. Но отчислили его не поэтому (хотя Толмэн наверняка усмотрел бы причины его отчисления в слишком узкой «когнитивной карте»: мой приятель просто не знал, что можно пройти мимо вечеринки к себе в комнату и не видел всей картины в целом). Проблема в том, что сценарий взаимодействия довольно строго прописан и подобен компьютерной программе (аналогия, за которую фрейм-аналитикам тоже пришлось выдержать немало критики). Блок общежития был организован таким образом, что запускал одни сценарии («непринужденное общение») и затруднял другие («принужденная учеба»).
А это приводит нас ко второму источнику фрейм-анализа – к теории коммуникации.
Коммуникация – в городе и с городом
Понимание общества возможно исключительно посредством изучения сообщений и используемых для их передачи средств связи…
Чтобы актуализировать некоторый сценарий социального взаимодействия, одних когнитивных решеток, разумеется, недостаточно. Нужно, чтобы фреймирующее сообщение было доставлено и считано. Следовательно, необходимо перенести фокус внимания с интерпретативных схем на процессы коммуникации.
Однако в случае перенасыщенной сигналами городской среды понятие коммуникации оказывается до отвращения расплывчатым. Простая, казалось бы, ситуация: вы стоите в пробке на выезде с МКАДа. Что именно здесь является сообщением? Сигналы светофора? Маневры других автомобилистов? Информация о дорожных работах, запоздало прозвучавшая по радио? Нервные пожелания сидящего на соседнем сиденье друга, опаздывающего в аэропорт? Продолжительные гудки подрезанного вами автолюбителя? Неуместные рекомендации навигатора? Стершаяся до неразличимости разметка дорожного полотна? Загоревшаяся красная лампочка на приборной доске? Видимо, все вышеперечисленное. Рафинированная концептуальная схема «отправитель – сообщение – адресат», неоднократно апробированная исследователями коммуникации, здесь не работает. Часть сообщений отправляется автоматически, часть – намеренно, а часть встроена в саму ситуацию взаимодействия. Каждый раз, когда фрейм-аналитик пытается вычленить все присутствующие в некотором отрезке интеракции фреймирующие сигналы, он впадает в отчаяние. И тем не менее, как компетентные участники городской жизни, мы, кажется, всегда можем более или менее безошибочно сориентироваться в происходящем (во многом именно благодаря явной избыточности дублирующих друг друга сигналов). Чтобы выяснить удельный вес каждого конкретного сообщения в процессе фреймирования событий взаимодействия, попробуем поместить некоторый фрагмент интеракции в контролируемые условия полевого эксперимента.
Заядлые курильщики на собственном опыте знают, как рутинное нерефлексивное действие может приобретать моральные импликации. Приближение матери с маленьким ребенком заставляет убрать руку с сигаретой за спину и выдохнуть дым в сторону. Курильщик предпочтет выбросить окурок до того, как спустится в подземный переход (особенно если этот переход не является частью его рутинного маршрута и в нем могут оказаться стражи правопорядка). Курящий пешеход регулярно сталкивается с проблемой – отклоняться ли в сторону от намеченной траектории движения, чтобы выбросить окурок, или проще бросить его на асфальт? Если урны впереди не предвидится, сколько вы готовы нести обугленный фильтр в руке и сколько времени потратить на ее поиски? Кинуть окурок на асфальт или незаметно бросить в решетку ливневой канализации? Становится ли урной кадка для растений на городской пешеходной улице, если в ней уже лежит три десятка окурков? Человек, который без тени сомнения заявит, что он никогда не бросал бычок на тротуар рядом с ожидающим его такси, скорее всего, не является заядлым курильщиком (или не пользуется услугами такси).
К. Кайзер, Л. Линденберг и Л. Стег из гронингенского университета провели любопытный эксперимент [Keizer, Lindenberg, Steg 2008]. На улице небольшого нидерландского городка (собственно, Гронингена), на которой жители паркуют свои велосипеды перед походом в магазин, висел знак, запрещающий рисовать граффити на стене дома:
Сначала стена была чистой. Экспериментаторы повесили на руль каждого велосипеда (всего велосипедов было 77) бумажку со словами «Желаем всем счастливых праздников!» и логотипом несуществующего магазина спортивных товаров. Спрятавшись в укромном уголке, исследователи стали наблюдать за действиями велосипедистов. На улице не было урн, поэтому человек мог либо бросить бумажку на землю, либо повесить на другой велосипед, либо взять с собой, чтобы выбросить позже. Первые два варианта рассматривались как нарушение принятых норм, третий – как их соблюдение [Марков 2008].
Пока стена оставалась чистой, 25 из 77 велосипедистов бросили бумажку на землю или перевесили на велосипед соседа. Затем экспериментаторы, дождавшись ночи, раскрасили стену рисунками, больше похожими на каракули ребенка, чем на работы «продвинутых» мастеров городского граффити. При той же погоде и в то же время суток эксперимент был повторен. Теперь «асоциальное поведение» продемонстрировали уже 53 человека из 77.
Нарушение запрета рисовать на стенах оказалось серьезным стимулом, провоцирующим людей нарушать другое общепринятое правило – не сорить на улицах. В Гронингене полиция не хватает за руку людей, разбрасывающих мусор, поэтому выявленный эффект нельзя объяснить утилитарными соображениями («раз не поймали тех, кто рисовал на стенах, то и меня не поймают, если я брошу бумажку»).
Так комментирует результаты психологического эксперимента биолог Александр Марков (сходу отметая возможное рационально-утилитаристское объяснение) [там же].
Экспериментаторы неоднократно варьировали тип сигнала, запускающего «асоциальный» сценарий. Выяснилось, что даже звуки взрывающихся петард и новогодних фейерверков (строго запрещенных в городской черте) увеличивают число нарушений.
Гронингенские эксперименты служат уроком всем тем, кто испытывает склонность к рассуждениям в жанре: культура «у нас» и «у них». (Почему-то особенно частый объект подобных псевдосравнительных спекуляций – соблюдение норм в московском и в нью-йоркском метрополитене.) Даже добропорядочные гронингенцы ведут себя как обитатели северного Гарлема, если получают сигнал, минимально отличающийся от привычных настроек поведения. Однако здесь обнаруживается новая опасность.
Слишком легко переопределить «сообщения» как «стимулы», а повседневное поведение в городе – как «реакции» на них. Нет ученого более беспомощного, безответственного и испорченного, чем «бихевиористский зомби», убежденный в том, что взаимодействие людей в «городской среде» программируется правильным набором стимулов и подкреплений. В методическом отношении бесчисленные эксперименты городских психологов, заваливающих мусором пешеходные улицы европейских столиц, куда беднее, чем исследования их коллег-ситуационистов [Росс, Нисбет 1999]. В содержательном же плане их выводы больше напоминают политизированные клише в духе полюбившейся американским муниципалитетам «теории разбитых окон» [Wilson, Kelling 1982].