Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 43)
Но что-то пошло не так. Теория практик оказалась куда более сложным для усвоения (в городских исследованиях) ресурсом, чем теория сообществ. В комплекте с привлекательным и интуитивно достоверным образом «повседневного города» исследователь, решивший обратиться к теории практик, получает пестрый букет нерешенных философских проблем, концептуальных путаниц и парадоксов, социологических междоусобиц и критических выпадов. Мы всего лишь хотели переключиться на городскую повседневность, уйти от городской семантики к городской прагматике, противопоставить городу-языку город-речь. В итоге же получили парадокс следования правилу, тезис о невозможности индивидуального языка, путаницу трансцендентального и трансцендентного в критике утопизма, возвращение призрака «сообщества» (ради изгнания которого и обратились к теории практик!), Крипкенштейна и зелотов-этнометодологов. Город стал новым театром военных действий между скептицистами и антискептицистами. Этномето-сити отделился от Витгенштейнштадта, а небольшая прививка этнометодологии к городским исследованиям вдруг обернулась масштабной философской интервенцией. Впрочем, возможно, как раз эта непрекращающаяся теоретическая дискуссия о предельных вопросах, связанных с идеей «практики», пока не позволила аксиоме «Города состоят из упорядоченных нерефлексивных действий» превратиться в новый идол городских исследований.
В то же время, исследователь, решивший последовать за теоретиками практик, оказывается перед непростым выбором. Образ повседневного города предполагает радикальный отказ от «взгляда сверху», от любых попыток представить город как единое целое – будь то в утопических нарративах планировщиков или в расчетах и калькуляциях макросоциологов. Вместо городских структур, социальных институтов и нормативного контроля мы получаем эфемерные и индексичные феномены городской жизни. Но вслед за этим решением следует и другое – отказ от концептуализации, от предварительного конструирования города как предмета изучения. (Справедливости ради следует отметить, что в этом требовании едины лишь исследователи-этнометодологи.) Критика утопизма, фокусировка на плоском имманентном городе имеет свои методологические следствия – связку микросоциологии и эмпирицизма. Нам словно говорят: «Хотите избавиться от утопического города-языка, чтобы увидеть город-речь? Тогда избавьтесь от своих концепций города и отправляйтесь на городские улицы безоружными». Для последовательного теоретика практик нет разницы между «утопизмом» Макса Вебера, конструирующего идеальный тип средневекового города, и утопизмом Ле Корбюзье или Оскара Нимейера.
Что можно противопоставить подобному решению? Как сохранить фокусировку на «повседневном городе» и одновременно – не сбросить с корабля современности все наследие концептуального релятивизма, о котором шла речь в первой главе?
Именно такую исследовательскую оптику предлагает теория фреймов.
Глава 4. Структуры повседневного города
Есть несколько способов прийти к концептуализации города в категориях «фреймов» – несводимых ни к практикам, ни к нормам, не замечаемых, но распознаваемых структур городской жизни. Можно пойти от уже описанных в предыдущей главе теоретических коллизий, связанных с соотношением формальной и практической рациональности. Можно – от разбора положений «Анализа фреймов» Ирвинга Гофмана (отца-основателя фрейм-анализа в социологии [Гофман 2003]) и конкретных фрейм-аналитических исследований. А можно – от наблюдения и рефлексии повседневных взаимодействий. Это самый короткий, но и самый скользкий путь. Выбрав его, мы должны будем все время напоминать (себе и читателю), что наблюдение – еще не доказательство, а иллюстрация – не аргумент. И все же наблюдение подскажет нам, что повседневные взаимодействия «здесь и сейчас» куда более структурированы, типичны, дискретны и куда менее зависимы от конкретных локальных ситуативных обстоятельств, чем склонны утверждать теоретики практик.
Фреймбург – город незаметных сообщений
Моя книга говорит именно об абсолютной верности конкретным городским протоколам, преувеличивая или экстраполируя те, что, по-моему, всегда окружают нас в реальном мире; но также об обмане их, о неспособности их соблюсти, что, по-моему, и является неотъемлемой частью таких норм.
Коллега, почти отчисленный с одной из программ Иерусалимского университета, искренне винит в этом организацию пространства студенческого общежития. Первокурсников селили в корпус классом ниже, говорит он. Мы жили в комнатах подвое, в блоках на две комнаты. При входе в блок ты оказывался в маленькой клетушке, где стоял общий (на четверых) холодильник и висело зеркало. Ты хватал из холодильника бутылку пива и сразу шел в свою комнату – заниматься. Поначалу, мы, конечно, часто общались с соседями (чаще у них, чем у нас), но потом учеба стала интенсивнее, было уже не до общения, приходилось действительно много работать. Когда мы, наконец, стали старшекурсниками, нас перевели в общежитие получше. У каждого была своя комнатка. Однако, входя в блок, ты оказывался в большой кают-компании: там можно было готовить еду, стоял продавленный диван, висел телевизор, журнальный столик был просто создан для кальяна. Из кают-компании четыре двери вели в одноместные студенческие кельи. Но чтобы пройти мимо кальяна сразу в свою комнату, нужно было иметь железные нервы или быть законченным аутистом – там всегда что-то происходило. К тому же, когда в кают-компании громко общаются соседи, заниматься сложно, а стучать им каждый раз через стену – неприлично. «В первый же семестр на новом месте, – заканчивает он свою печальную повесть, – я две недели просто не мог дойти до своей комнаты».
Ни один преподаватель не отнесется серьезно к такого рода объяснительной модели. У субъекта есть свобода воли, пространство так организовано для удобства коллективной жизни (а не для студенческих оргий), и ничего ни в архитектуре здания, ни в расположении мебели не принуждает агентов именно таким образом структурировать свои взаимодействия. Теоретик практик добавит, что само студенческое общежитие как жестко фиксированная «форма» не существует (иначе бы из этого университета отчисляли всех студентов-старшекурсников), но есть локальный порядок данной конкретной комнаты. Комната – это не мебель, не стены, не кальян, и даже не населяющие ее люди, комната – это конкретный ансамбль практик in situ и in vivo.
Однако есть столики, которые действительно «просят» поставить на них кальян, и есть структуры взаимодействия, которые не создаются в практиках, а обнаруживаются в них – как жесткий каркас, форма или рамка. «Вечеринка» – это
Для теоретика фреймов город наполнен рутинными социальными интеракциями (покупка сигарет, поездка в метро, выгул ребенка на детской площадке), однако сами интеракции отформатированы и «обрамлены». Их пространственные контексты – суть наблюдаемые формы, не сводимые к наполняющим их текучим взаимодействиям.
Город – это совокупность таких устойчивых, наблюдаемых и воспроизводимых форм.
Днем 6 января 2013 года полиция Петербурга пресекла флешмоб «Снежная битва», задуманный организаторами как самая большая игра в снежки в истории северной столицы. Для того чтобы принять в ней участие в назначенный час на Марсовом поле собралось около пятисот человек. Однако местная полиция разогнала собравшихся, заподозрив в происходящем несанкционированную акцию политического протеста. Несколько зачинщиков мероприятия были задержаны и оштрафованы на суммы от 10 до 20 тыс. руб.
Что произошло? Социолог-витгенштейнианец сказал бы, что некоторая группа исполнителей пыталась использовать место «неправильно» и сообщество «гейткиперов» призвало их к ответу. Но ситуация, описанная здесь, радикально отличается от тех, что рассматриваются И. Утехиным в исследовании культурных трансформаций Марсового поля. Дело не в том, что «тогда было можно, а сейчас нельзя». Чтобы понять – можно или нельзя (и что именно можно, а что нельзя) – нужно сначала распознать, «считать» происходящее, поместить его в одну из ячеек когнитивной решетки: «флешмоб» или «протест». Само место – публичное пространство – допускает принципиально разные формы взаимодействия в нем и не дает подсказок: «здесь происходит Х». А для полицейских наблюдаемого маркера – «большое скопление народа на Марсовом поле» – уже достаточно для ответа на вопрос о происходящем.
Я исхожу из того, что, оказываясь в какой бы то ни было ситуации, люди всегда задаются вопросом: «Что здесь происходит?» – начинает свое фундаментальное исследование «Анализ фреймов» Ирвинг Гофман. – Не имеет значения, ставится ли этот вопрос явно (в случаях замешательства или сомнения) или возникает по умолчанию (в привычных ситуациях), ответ зависит от способа поведения в данной ситуации [Гофман 2003: 68].