Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 42)

Универсализм утопического воображения может опираться на аксиоматику всесильного «закона природы», всеобщего «закона разума» или всепроникающего «естественного закона». Именно эти три аспекта (вместе с еще одним, выносимым нами за скобки телеологическим обоснованием) отмечает Цицерон в трактате «О законах». Невозможно понять универсальную природу права, не приняв во внимание все то,

…что природа дала человеку; сколь велика сила наилучших качеств человеческого ума; какова задача, для выполнения и завершения которой мы родились и появились на свет; какова связь между людьми и естественное объединение между ними (курсив наш. – В. В.) [Цицерон 1966].

Любопытно, что для разрушения утопического образа естественного права – «неписаного закона» априорной всеобщей солидарности, всякое нарушение которого следовало рассматривать как противное человеческой природе – Гоббсу требуется противопоставить ему не менее универсальный и тотальный образ «войны всех против всех». Гоббсова антиутопия – вершина утопического воображения и подлинный источник социологического утопизма.

3. Трансцендентизм – третий интересующий нас код. Трансценденция, способность выйти за границы наличного бытия – ключевая операция этого когнитивного стиля. Именно данный код Карл Мангейм помещает в центр своей концептуализации утопизма:

Утопичным является то сознание, которое не находится в соответствии с окружающим его «бытием»… Каждое «реально существующее» жизненное устройство, – развивает эту логику Мангейм, – обволакивается представлениями, которые следует именовать «трансцендентными бытию», «нереальными», потому что при данном общественном порядке их содержание реализовано быть не может, а также и потому, что при данном социальном порядке жить и действовать в соответствии с ними невозможно [Мангейм 1994: 113–115].

Наличные социальные условия, мир бытия, онтология социального мира, действительный порядок вещей, реально существующее жизненное устройство – все это для Мангейма не более чем точка отталкивания. Его интересуют трансцендентные бытию представления. Однако не всякое такое представление – утопично. Утопия – лишь один из двух больших классов «не-бытийных», «анти-действительных» верований. Другой такой класс – идеология.

Отсюда четвертый код утопического воображения.

4. Критицизм. Утопия не просто трансцендентна бытию, она обрушивается на него в критическом порыве. Это отличает ее от идеологии, которая так же будучи трансцендентной социальному порядку, поддерживает его, устанавливает его самотождественность:

Идеологиями мы называем те трансцендентные бытию представления, которые de facto никогда не достигают реализации своего содержания. Хотя отдельные люди часто совершенно искренне руководствуются ими в качестве мотивов своего поведения, в ходе реализации их содержание обычно искажается. Так, например, в обществе, основанном на крепостничестве, представление о христианской любви к ближнему всегда остается трансцендентным, неосуществимым и в этом смысле «идеологичным», даже если оно совершенно искренне принято в качестве мотива индивидуального поведения. Последовательно строить свою жизнь в духе этой христианской любви к ближнему в обществе, не основанном на том же принципе, невозможно, и отдельный человек – если он не намеревается взорвать эту общественную структуру – неизбежно будет вынужден отказаться от своих благородных мотивов [Мангейм 1994: 281].

Таким образом, идеология – это обоснование жизненного уклада, трансцендентное ему. Чтобы легитимировать существование некоторого социального порядка, из него надо «выйти». Но лишь затем, чтобы, обосновав, вернуться. В. Куренной иронично называет такую эпистемическую комбинацию «логикой Крутого Уокера»: шериф должен трансцендировать порядок законности, чтобы защитить его. (В философии образцом подобного мышления остается «декартовское сомнение» [Куренной 1999].) Любопытно, что Мангейм наделяет идеологию теми же узнаваемыми чертами, которыми в работах социальных антропологов наделялся мифологический нарратив – трансцендентный социальному порядку, но предназначенный для его обоснования [Уорнер 2000].

Мангейм строит свою концептуализацию утопического сознания на соединении двух кодов – трансцендентизма и критицизма. Последний принимает у него революционный характер: глагол «взрывать» (и его производные) встречаются в тексте книги шестнадцать раз, синонимичные выражения – почти в два раза чаще. Во второй половине ХХ века критицизм чаще остальных кодов провозглашался differentia specifica утопического воображения [Plattel 1972] Но в конце ХХ столетия мы убедились, что критицизм не исчерпывается революционным порывом. Как продемонстрировал в своем исследовании Джеймс Скотт, критическая направленность утопического воображения делает его неотъемлемой частью и большинства проектов прогрессистской модернизации [Скотт 2005]. Исследовательская программа Скотта (неслучайно достигшая пика популярности в России 2000‐х) строится на критике утопизма с позиций апологии повседневности, и хотя местами она не свободна от описанной выше «ошибки Дарендорфа», Скотту удается показать – утопическое воображение из последнего прибежища революционеров становится инструментом мышления чиновников не вопреки, а благодаря своему критицизму. Барон Осман, министр Столыпин и глава департамента культуры Москвы – куда большие носители утопического воображения, чем авторы интернет-ресурса Openleft.

Четыре выделенных кода утопического мышления – рационализм, универсализм, трансцендентизм и критицизм – связаны между собой, хотя мы и оставим до лучших времен задачу прояснения этой связи. Мы также не беремся доказывать, что ими список концептов первой орбиты исчерпывается. Любой исследователь утопизма волен сократить или увеличить их число при условии сохранения консистентности конструируемого идеального типа.

К сожалению, выше мы лишь схематично и фрагментарно обозначили возможные концепты второй орбиты (то есть атрибутивные признаки): различение «декартовского» и «кантовского» рационализмов, различение возможных модусов обоснования универсализма (натуралистический, рационалистический, солидарностный), различение моделей описания трансцендентизма (лишь один из которых связан с отождествлением мира бытия и мира повседневности), различение «модернистского» и «революционного» критицизма. Это всего лишь набросок – схематичный и предварительный. Но его достаточно, чтобы сделать следующий шаг – к построению матрицы концептов, через призму которых нечто, именуемое «утопическим воображением», может быть различено, конституировано, описано и проанализировано.

Мы начали с критики эпистемологической интерпретации утопизма, попытались предложить альтернативную концептуализацию утопического воображения и найти новые ресурсы исследования утопии. Таков предварительный набросок, который требует тщательной проверки и доработки. Теперь же нам (по правилам кольцевой композиции) следует вернуться к исходному вопросу: в какой степени предложенная здесь концептуализация сама является «утопической»? Насколько мышление теоретика, собирающего образ объекта в своем языке описания, само подпадает под эту концептуализацию?

Наш ответ – нет, не подпадает. Мышление идеальными типами само по себе еще не является утопическим. Исходя из предложенных здесь различений, мы должны были бы сказать: социологическое воображение объединяет с утопическим три из четырех «кодов»: рационализм (в кантовской, а не декартовской версии), универсализм и трансцендентизм. Но исследовательская концептуализация лишена утопического критицизма – в противном случае она просто не является исследовательской. Аналогичным образом и мышление проектировщика-градостроителя является утопическим лишь настолько, насколько использует коды универсализма и рационализма. Только редкие образцы модернистской бумажной архитектуры достаточно для этого амбициозны. (Более подробно о проектировании как повседневной практике [Schon 1990].)

В конечном итоге нам придется отказаться от возвышенного мифа об утопизме социологического воображения и признать: утопия – трансцендентный, а не трансцендентальный феномен. Но само это признание вовсе не лишает ценности исследования, нацеленные на прояснение отношений между Социологическим и Утопическим. Скорее наоборот. Только проведя границу между ними с необходимой ясностью, можно исследовать их отношение.

Парадокс «практического города»

Так пропадает, в ничто вменяясь, жизнь. Автоматизация съедает вещи, платье, мебель, жену и страх войны.

Эта глава должна вызвать раздражение у любого нормального городского исследователя. (Откровенно говоря, она вызывает раздражение даже у ее автора.) Потому что на первый взгляд «теория практик» и «социология города» идеально подходят друг другу. Со времен Чикагской школы область городских исследований формировалась как предельно конкретная, прагматичная, лишенная теоретических амбиций и сопротивляющаяся любым философским интервенциям социологическая субдисциплина. Буквально: «Вот он – город. Иди – смотри и считай. Без зауми». И теория практик, казалось, должна была обосновать именно такое эмпирицистское понимание города, как чего-то «на что можно показать пальцем». В отличие от «города сообществ» «практический город» наблюдаем, проживаем и переживаем; он редуцирован к конкретным действиям конкретных людей в конкретных физических обстоятельствах. Такой город – это город «здесь и сейчас», in vivo и in situ. В нем люди целыми днями переходят дорогу, передают за проезд, ожидают поезда, выходят из автобуса, стоят в очереди, катаются на велосипеде, ищут потерявшегося кота, сидят на террасе кафе, гуляют по парку, следуют советам навигатора, подчиняются требованиям полицейского, иными словами – занимаются рутинным и нерефлексивным производством городского порядка.