Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 32)

Логика практики

Рутина повседневной жизни является основой даже наиболее сложных форм общественной организации.

Этнометодология – возможно, самый радикальный, но далеко не единственный исследовательский проект в составе пестрого философско-социологического движения 70–80‐х годов ХХ века под названием «поворот к практике» (practice turn) [Turner 1994; The practice 2001; Schatzki 1996; Волков, Хархордин 2008]. По мере того как понятие практики занимало все более заметное место в социальной теории, мир повседневности становился приоритетным предметом социологического исследования. Впрочем, если в прежних – феноменологических и неомарксистских – версиях социологии повседневности речь шла о страте жизненного мира (Lebenswelt), представляющей собой верховную реальность человеческого существования, то теперь повседневность вернулась в образе вместилища рутинных практик, своеобразной арены нерефлексивных действий.

Впервые предметом философского осмысления нерефлексивный практический акт становится в работах Дэвида Юма27. В повседневной жизни, отмечает Юм, элементарные нерефлексивные действия – привычка (habit) или обычай (custom) – с успехом замещают логические и моральные обоснования, привлекаемые для объяснения человеческого поведения [Юм 1996]. Привычка поступать определенным образом служит достаточным основанием для последующих действий; «привычка, – это корень разума», его первооснование. В данном отношении привычка доразумна и потому изначальна, «природна»:

Привычка есть не что иное, как один из принципов природы, и всей своей силой она обязана этому происхождению [Юм 1996: 230–231].

Такая концептуализация практического действия (его понимание как «действия по привычке») обладает двумя отличительными чертами:

– практическое действие является доминирующим в мире обыденной, повседневной жизни и тем скрепляет фундаментальный уровень совместного существования людей (именно на этом фундаменте выстраивается здание общественных институтов и «общих правил» действования);

– практическое действие принципиально отлично от действий рефлексивных, осмысленных, продиктованных разумом или долгом.

Именно эти два ключевых аспекта в определении практического действия заимствует у Д. Юма современная социальная теория и философия практики. «У Юма привычка играла роль первопричины, причем не внешней, а имманентной самому действию, потенциально заменяя любые формы каузальности и сама выступая как ее источник, – пишет В. В. Волков. – Мышление или действие „по привычке“ – а это не только первое, но и наиболее консервативное понимание практики – дает возможность действовать, не прибегая к философским, логическим, моральным или иным обоснованиям» [Волков 1997]. Ценной для Волкова является именно возможность отказаться от всех перечисленных обоснований и сообщить тем самым практике статус «причины, имманентной самому действию»28.

Подобная интерпретация эмпиристской теории Юма не нова. Жиль Делез в книге, посвященной юмовской философии, также отстаивает автономию практического действия:

Дело в том, что разум не определяет практику: он практически и технически недостаточен. Несомненно, разум оказывает влияние на практику, либо сообщая нам о существовании какой-либо вещи, объекта, свойственного какому-либо аффекту, либо раскрывая связь между причинами и следствиями, раскрывая средство для [достижения] удовлетворения. Но нельзя сказать, ни что разум производит действие, ни что аффект противоречит ему, ни что разум борется с аффектом… практика в своей природе (но не в своих обстоятельствах) безразлична к разуму [Делез 2001: 23].

Зафиксируем: уже на самом раннем этапе философской концептуализации понятия практики мы обнаруживаем те его черты, которые затем воспринимаются социологической теорией. Практическое действие, объявляемое доминирующей формой существования в мире повседневности, противопоставляется действию рефлексивному, субъективно осмысленному (эта часть юмовского наследства была востребована П. Бурдьё), практическое сознание – сознанию дискурсивному (данный тезис развивает Э. Гидденс).

Собственно социологический этап концептуализации «практики» начинается в 70‐х годах XX века. В 1972 году П. Бурдьё опубликовал «Набросок теории практики» [Bourdieu 1977], в 1973 году вышла работа К. Гирца «Интерпретация культур» [Geertz 1973]. Следует отметить, что оба этих текста являются скорее социально-антропологическими, нежели социологическими: корнями они уходят в опыт анализа и интерпретации полевых антропологических исследований, однако наибольшее влияние данные работы оказали именно на социологическую теорию. Благодаря им понятие практики становится востребованным в социологическом теоретизировании «инструментом фокусировки».

Почему апелляции к категории практики столь часты именно в 70‐х годах прошлого века? Здесь сыграл свою роль сформировавшийся в послевоенной социологии запрос на новый теоретический язык описания, свободный от антагонизма классических подходов. В. В. Волков справедливо отмечает:

В социологической теории термин «практика» на начальном этапе символизировал поиски компромисса между объективизмом системно-структуралистского подхода и субъективизмом феноменологии и в то же время – попытки предложить «третий путь»: либо посредством категориального синтеза, как, например, в теории структурации Энтони Гидденса, либо указанием на воплощенность социально-классовых структур в самом деятеле, как это попытался сделать Бурдьё с помощью концепции габитуса [Волков 1997].

Развивая этот тезис, можно заключить, что категория практики изначально служит для снятия фундаментальной дихотомии социологии – субъективизма / объективизма. Эта теоретическая интенция обусловлена третьей конститутивной чертой понятия практики – чертой, берущей свое начало не в эмпиристской философии Юма, а в диалектической философии Гегеля.

Работа П. Бурдьё «Le sens pratique», в которой автор подробно излагает свою концепцию практико-ориентированной социологии, содержит явную аллюзию на гегелевскую идею «практического чувства». Собственно, «Практическое чувство» – это один из возможных переводов названия данной работы на русский язык. Однако переводчики выбрали другой вариант – «Практический смысл» – поскольку «чувство» содержит в себе «…поворот к субъективизму и психологизму, отсылку к сознанию» [Шматко 2001: 549]. В то же время перевод «sens» как «смысл» затрудняет понимание практики в качестве дорефлексивного акта, который принципиально отличен от действия в веберовском определении, основанного на субъективно полагаемом смысле.

«Практическое чувство» – понятие, введенное Г. Гегелем в работе «Феноменология духа».

Практическое чувство, с одной стороны, знает себя как объективно значимое самоопределение, как нечто в-себе-и-для-себя-определенное, но в то же время, с другой стороны, также и как нечто непосредственно или извне определенное, как нечто подчиненное чуждой ему определенности внешних воздействий [Гегель 1977].

Практическое чувство – не субъективно. И в равной мере – не объективно. В данном концепте не содержится никакой отсылки к сенсуализму (это подозрение переводчиков работы Бурдьё на русский язык не вполне обоснованно). Будучи этапом становления практического духа, практическое чувство лежит «по ту сторону субъективного и объективного», не зная «ни субъекта, ни объекта». Более того, по Гегелю практическое чувство предшествует самому различению субъективного и объективного, внутреннего и внешнего. Про практическое чувство нельзя сказать, что оно есть лишь продукт самодетерминации или детерминации извне. Являясь чем-то «в себе и для себя» определенным и одновременно, подчиненным определенности внешних воздействий, практическое чувство оказывается вне оппозиции внутреннего / внешнего.

Благодаря гегелевскому обоснованию данного понятия, идея практики в социологии позднее дополнится еще одной конститутивной характеристикой:

– практика находится вне оппозиции «субъективной / объективной» определенности, она располагается по ту сторону «внутреннего» и «внешнего», будучи диалектически «в себе и для себя определенной» и одновременно, внешне детерминированной.

Применительно к изучению повседневности тезис о неразличимости «внутреннего» и «внешнего» формулируется следующим образом: повседневные практические действия и условия их совершения (например, «городская среда») не существуют в отрыве друг от друга, а образуют неразрывное динамическое единство. Иными словами, действия и их условия растворяются во внутренне недифференцированном понятии практики.

В результате стремительной пролиферации «практика» перестает рассматриваться как атрибут повседневности и преобразуется в метакатегорию социологического исследования. Сказав, что практики суть «всё», можно редуцировать к совокупности практик любой предмет социологического исследования – город, право, самоубийство, религию, науку; или, говоря словами классика: «платье, жену и страх войны» [Шкловский 1983]. В итоге устраняется различие между микро- и макроанализом и апелляция к рутинным, структурированным практическим действиям используется с равной аргументированностью в изучении процедур выставления оценок во французских университетах [Bourdieu 1988: 194–225], лабораторных исследований [Latour, Woolgar 1979], опросов общественного мнения [Шампань 2001: 230–279], уличных демонстраций [Шампань 2001: 282–292], армейских институтов [Пэнто 2001: 24–74], государственной статистики [Мерлье 2001: 178–215], безработицы [Мерлье 2001: 154–162], самоубийств [Гарфинкель 2007]. Отсюда – один шаг до «практической деконструкции» городского пространства, переописания города как набора рутинных практик – не субъективных и не объективных, не внутренних, и не внешних. Но чтобы сделать этот шаг не хватает последнего фрагмента теоретического паззла, ключевой концептуальной интуиции современной теории практик.