Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 102)

Этажом выше, на уровне национальных государств, Деланда опишет феномен городов, ранее названных нами сетевыми:

Более быстрая транспортировка предполагала, что узлы сети в определенном смысле ближе друг к другу, чем к расположенным на их задворках городам, которые не имели выхода к морю: новости, товары, деньги, люди, даже инфекционные заболевания – все перемещалось быстрее от узла к узлу, чем это происходило от одного центрального места к другому [Деланда 2018: 132].

Но мы не пойдем за автором так далеко.

Двух различений – материальное/экспрессивное и территоризация/детерриторизация – недостаточно для ответа на один важный для городского исследователя вопрос. Чем принципиально отличаются логики стабилизации ассамбляжей разных масштабов: здания, квартала и города? Здесь нам потребуется третье предложенное Деландой различение: кодирование/декодирование.

Стена в средневековом городе – это элемент, играющий одновременно экспрессивную и материальную роль. Он работает на территоризацию всего городского ассамбляжа. Но такая «первичная стабилизация» (или, как называет ее Деланда «первая артикуляция») городской идентичности – лишь один слой. На следующем этапе она дополняется появлением нарративов, превращающих стену в метонимию самого города, городскими легендами и мифами, визуальными репрезентациями и символикой. Возможно, даже идеологией «города-крепости» или «города-убежища», которая начинает жить своей жизнью, диктуя логику принятия политических решений. (Здесь уместно вспомнить древнюю иудейскую практику городов-убежищ и современные дебаты о «sanctuary cities» в США [Kerr 2019].) Деланда пишет:

Если территоризация обеспечивает первую артикуляцию компонентов, то кодирование… обеспечивает вторую артикуляцию, консолидирующую эффекты первой и стабилизирующую идентичность ассамбляжей [там же: 25].

Кодирование производится благодаря двум типам экспрессивных медиумов: словам и генам. Ранее мы говорили о том, что парк Горького до победного шествия метафоры «город как сцена» и после него – суть два разных парка. Деланда позволяет прояснить эту разницу.

Кодирование придает ассамбляжу «рекуррентный» характер – теперь ассамбляжи могут реплицироваться и порождать целые популяции себе подобных. Ему противостоит процесс декодирования – накапливания случайных мутаций, образцов странного поведения, непредзаданной вариативности и выбивающихся из идеологической программы «ересей». Третья ось, которую Деланда предлагает в дополнение к двум основным, дает нам ресурсы для переосмысления приведенных выше кейсов: идеологии хипстерского урбанизма и архитектурной истории американской полиции. А заодно – новые инструменты концептуализации больших данных и их роли в стабилизации городского ассамбляжа. Однако куда более важным кажется иной сюжет, лежащий в стороне от трех основных магистралей Сьюдад Деланда.

Связность пространства

Рельсы, словно сетка вздувшихся вен, покрыли тело города. Мрачные стены из красного кирпича, приземистые церкви, похожие на доисторические пещеры, трепещущие на ветру рваные навесы, каменные лабиринты Старого города, глухие переулки, сточные канавы, избороздившие землю, как вековые гробницы, новые пейзажи пустырей и руин, книжные магазины, заполненные позабытыми книгами, старые больницы, дома-башни, корабли и железные клешни, поднимающие грузы в доках.

Одни и те же компоненты ассамбляжей могут решать как экспрессивные, так и материальные задачи. Различение «кодирование/декодирование» (задача повторной артикуляции) относится к полюсу экспрессии. Что располагается на полюсе материальности? Например, в случае здания, одни компоненты обеспечивают устойчивость (территоризация), будучи его несущими конструкциями. Об этом мы уже писали выше. Другие же компоненты

…играющие материальную роль, определяют связность «регионов» здания (курсив автора. – В. В.). Если местом действия выступают станции, где ежедневно пересекаются пути огромного числа индивидов, участки, на которые эти станции подразделяются, должны быть связаны друг с другом так, чтобы была возможна циркуляция человеческих тел и множества иных материальных сущностей [Vance 1990]. В обычном жилище эта связность осуществляется за счет дверей, коридоров и лестничных пролетов, направляющих и разграничивающих людские потоки, а также за счет окон для циркуляции воздуха и света. В многоэтажных зданиях, с другой стороны, может потребоваться встроенная в них технология транспортировки. Таким образом, то же поколение, которое увидело ввод металлических каркасов, стало свидетелем трансформации старых приспособлений для вертикального перемещения в первые лифты, а также сопутствующих изменений в вертикальной связности зданий [Деланда 2018: 117].

«Связность» в данном конкретном случае – не метафора, а концепт. Обеспечение связности – это одна из задач, которую выполняют компоненты ассамбляжа, играющие материальную роль. К примеру, в парижских особняках XVII столетия, приводит Деланда фрагмент исследований Фернана Броделя, комнаты на втором – «благородном» – этаже располагались анфиладой, и «чтобы добраться до лестницы всем, включая и слуг, занятых своими обычными хлопотами нужно было пересечь все эти комнаты» [Бродель 1986: 229–230]. Но сто лет спустя диспозиция приватных и публичных зон в благородных домах изменилась, спальни стали полностью обособленными, другие комнаты обособились благодаря их возросшей «специализации», возникли новые механизмы поддержания связности посредством сложной системы дверей и коридоров. Здесь напрашивается ход масштабирования: от связности комнат и этажей – к связности зданий и кварталов. Однако Деланда его не делает, оставляя концепт связности в стороне. И это уже само по себе любопытно.

Во-первых, потому, что связность – это аналог топологического и акторно-сетевого понятия «сцепки» в языке теории ассамбляжей. Но если для социального тополога идея сцепления (entanglement) находится в фокусе внимания, то для Деланды она отступает на периферию, хотя и не исчезает из поля зрения.

Во-вторых, потому что связность у Деланды остается без своей второй половины. Где «расцепление»? Почему у автора, столь последовательного в своем аналитическом изложении, мыслящего сопряжением бинарных оппозиций, вдруг исчезает обратная сторона различения? А вместо нее появляется мимолетная отсылка к понятию «регионализованной локальности» Энтони Гидденса. Но это слабый ход – механика регионализации и образования «станций» не находится с механикой обеспечения связности в отношениях, аналогичных оппозиции расцепления и сцепки.

Это досадное упущение приводит к тому, что Деланда, например, не замечает той работы расцепления, которую производит лифт, превращая небоскреб в архипелаг этажей. Лифты, лестницы, коридоры, мосты и двери вдруг оказываются рядоположными и однопорядковыми инструментами сцепки. При том, что Жиль Делез – главный источник вдохновения и основной теоретический ресурс деландовской теории – подобно Латуру и Колхасу уделяет расцеплению особое внимание. Этот концепт у него носит название сегментарности. Делез и Гваттари пишут:

Мы сегментированы повсюду и во всех направлениях. Человек – сегментарное животное. Сегментарность присуща всем компонующим нас стратам. Дом сегментируется согласно назначению его комнат; улицы – согласно порядку города; завод – согласно природе работы и операций. Мы бинарно сегментированы согласно крупным дуальным оппозициям – социальные классы, а также мужчины и женщины, взрослые и дети. Мы сегментированы циркулярно, во все более и более обширных кругах, все более и более широких дисках или венцах, подобно «письму» Джойса – мои дела, дела моего квартала, моего города, моей страны, мира… Мы сегментированы линеарно, на прямой линии, по нескольким прямым линиям, где каждый сегмент представляет эпизод или «процесс»: только мы закончили один процесс, как уже начинаем другой, всегда производящий или производимый, в семье, школе, армии, профессии – школа говорит нам: «Ты уже не в семье», и армия говорит: «Ты уже не в школе». Порой разные сегменты отсылают к индивидам или группам, а иногда один и тот же индивид или одна и та же группа переходит от одного сегмента к другому. Но эти фигуры сегментарности – бинарность, циркулярность, линейность – всегда схвачены одна в другой, и даже переходят одна в другую, трансформируются в зависимости от точки зрения [Делез, Гваттари 2010: 127].

Именно на идею сегментарности (а не связности) обратят внимание те современные философы, которые – в пику Деланде – попытаются вернуть социальным теоретикам «аутентичного» Делеза. Томас Нэйл, автор книги с характерным названием «Теория границы», пишет:

Территориальные ассамбляжи функционируют по принципу игры в чехарду. Они устанавливают пределы и тем самым создают условия их преодоления. В каждый момент времени территория размечена, и ее «внешнее» создается самим процессом разметки или «вырезания» (detachment) [Nail 2016: 30].

Аналогичным образом современные архитекторы – главные импортеры теории ассамбляжа в городские исследования – возвращаются от Деланды к Делезу, когда речь заходит о концептуализации «места»; типы сегментарности (бинарный, циркулярный и линейный) становятся ключами к пониманию эволюции архитектурных форм [Dovey 2010: 18–19].